Вольфганг Хольбайн 
От часа тьмы до рассвета

Немезида – 2

Вольфганг Хольбайн
«Немезида: От часа тьмы до рассвета»

ЧАС ТЬМЫ

– Это просто паника… Детский голос, это просто безумие. Ребенок не способен на нечто подобное.
Юдифь повернула голову в сторону. Она разомкнула свои руки, чуть отстранилась от меня, повернулась в сторону Карла. Она просто не могла еще раз взглянуть на тело Эда. И я прекрасно понимал, почему: со свесившейся набок головой и зияющей раной на шее он выглядел как посаженная на дешевый пластиковый стул туша забитого животного, из шеи которого стекала кровь. Мне бы тоже хотелось иметь столько же воли, как у нее, чтобы ради собственного сохранения прекратить рассматривать тело Эда, краем глаза, снова и снова, с каким‑то мазохистским удовольствием, как только предоставлялся случай, каждый раз борясь с подступающей тошнотой.
Я немного испугался самого себя, как только обнаружил, что совершенно не чувствую к нему никакого сострадания, только лишь отвращение к этому зрелищу и возмущение от бесчеловечности того, каким образом он ушел из жизни. Я по‑прежнему пытался силой подавить в себе желание в подробностях представить себе, с каким хладнокровием и кровожадностью действовал убийца, но еще не прошло достаточно времени, чтобы постичь весь ужас тех картин, которые прокручивала у меня в мозгу разыгравшаяся фантазия. И все же я не испытывал особого сожаления, что Эда нет больше с нами, и не сожалел о том, что случилось с ним, а даже испытывал некоторое облегчение, что убийца не покусился, например, на Юдифь или на меня самого.
В порыве отвращения к моим собственным мыслям я инстинктивно чуть плотнее прижал Юдифь к себе, вдохнул запах ее волос и ощутил теплое, спокойное чувство, которое напомнило мне интимный момент, пережитый нами в подвале, – должно быть для того, чтобы убедить себя в том, что я еще могу что‑то чувствовать. Да, я не выносил Эда, но это нисколько не оправдывало меня в моих собственных глазах. Он был бахвал, противный выскочка, эгоцентрик, словно вырезанный из энциклопедии Брокгауза и ставший плотью и кровью, но это была всего лишь опия его сторона, которую я узнал за то короткое время, что мы провели вместе. Неужели моя антипатия к этому пустозвону была настолько сильна, что оказалась важнее его гибели? Я не ощущал в себе никакой скорби, более того, когда я повнимательнее прислушался к себе, я услышал тихий потайной голос, который нашептывал мне, что это даже к лучшему, потому что он был для нас лишь обузой, камнем на ногах, тянущим нас ко дну.
Да я ли это?
Я попытался услышать в себе что‑то другое, что говорило бы о том сочувствии, которое я почувствовал к нему, когда этот ковбой рассказывал о своем детстве, проведенном в разных интернатах, о ранней смерти родителей и о своем дедушке, который, хотя и был нацистом, всегда заботился о нем. Я искал в себе чувство, что я потерял человека, к которому я хоть и испытывал спонтанную антипатию, но с которым, тем не менее, меня связывала до ужаса похожая судьба, мысли о которой я более или менее успешно старался подавлять в себе все прошедшие годы. Возможно ли, чтобы одна страшная ночь так основательно переменила человека (меня)? Или я вовсе не так переменился, и этот циничный, хладнокровный тип уже давно был частью моей личности, так хорошо запрятанной, что даже я сам не мог распознать его под маской иногда неуклюжего, но все же весьма достойного симпатии, милого Франка?
– Дети не делают ничего подобного! – еще раз повторила Юдифь так решительно, как будто, повторяя это снова и снова, она могла отменить саму смерть Эда.
– Никогда не слыхала о детях‑солдатах в Африке? – голос Элен прозвучал ясно и деловито. Она изучала Эда оценивающим взглядом медика, который уже не раз встречался с резаными ранами. Я не знал, что за пилюли она носила с собой в сумочке, но я думаю, что именно они поспособствовали тому, что такая сильная паника прошла так быстро и так бесследно. Хотелось бы и мне иметь такие таблетки. Должно быть, они имели сильнейшее успокоительное действие: ничто не напоминало о срыве Элен во дворе, не говоря уже о том, что она перенесла после гибели Стефана. Она вдруг снова вошла в роль хладнокровного, невозмутимого врача, который рассматривает и тяжелораненого, и даже погибшего от ран пациента с одинаково привычным хладнокровием, что в принципе всегда казалось мне неприятным, отталкивающим свойством врачей, достойным даже некоего презрения, однако в этот момент это подействовало на меня успокаивающе. Врача Элен я мог спокойно ненавидеть всем сердцем, зато, напротив, безумную Элен, потерявшую всякую дисциплину и самоконтроль, я основательно побаивался, а еще один источник страха был последним, чего я хотел бы в нынешнем положении.
– Это всего лишь вопрос воспитания, дорогуша, – с видом умника вздохнула Элен. – Дети могут быть бесконечно более жестокими, чем взрослые.
И еще как могут, мысленно согласился я с ней. Перед моим внутренним взором на краткий миг вдруг возникла Мириам, как она взглянула на меня в последний раз глазами человека (ребенка, черт возьми! Ведь она все еще была ребенком тринадцати, может четырнадцати лет), который с абсолютной ясностью осознает, что ему предстоит умереть, да еще принять смерть от других детей. (Была ли она в самом деле мертва? Неужели она это действительно сделала? Действительно ли я никак не мог удержать ее от самоубийства, ведь в противном случае они разорвали бы ее на куски?) Голоса детей, которые загнали нас наверх башни, звучали в моих ушах, как будто они снова были здесь, как будто они вышли из моего сна и попали в реальность. Они обступили меня и смеялись жестоким, холодным смехом, который нельзя было ничем иным объяснить, как радостью кровожадных садистов.
Да, они пришли из моего сна. Я попытался вытеснить из моего сознания воспоминания о все время возвращавшемся кошмаре. Это был всего лишь плохой сон, ужасная фантазия, корни которой я не мог осознать, это был лишь пустой звук, не более того. Я никогда не верил в различные толкования сновидений, а также не доверял гороскопам и людям, которые утверждали, что можно предсказать ожидаемую продолжительность жизни человека на основании длины его большого пальца на ноге. Это был совершенно чуждый мне мир, и я не мог допустить, чтобы тот ужас, который набросился на мое беспомощное сознания во время сна и обморока, объединился с кошмаром этой ночи и превратил меня в параноика крайней степени, уже не поддающегося медикаментозному лечению, которого постоянно преследуют ужасные голоса демонов в обличье детей. Мириам… Я не знал ребенка с таким именем и не хотел знать!
Но я знал Марию. Марию, которая в образе взрослого стояла передо мной и говорила детским голосом. Не было ли это ключом к разгадке всех тайн? Может быть, эти шаманы настоящего времени все‑таки немного правы, когда утверждают, что во время сна какая‑то часть нашего бессознательного, которая в состоянии бодрствования закрыта от нас, делается доступной? А если это так, то как связана Мария с этими детьми, с этими жестокими извергами? Откуда она знала Мириам и почему так ненавидела ее? На какую‑то долю секунды у меня возникло чувство, что я очень близок к ответу на все эти вопросы, но это мгновение промелькнуло так быстро, что я не в состоянии был ничего понять. Проклятие, Мириам не могла быть всего лишь порождением моей больной фантазии! Слишком уж отчетлив, постоянен и ясен был ее образ! Где я мог встретить ее? И почему, черт возьми, я не мог никак об этом вспомнить?
Мой взгляд снова вернулся к телу Эда. Я даже порадовался возможности взглянуть на бледное, перепачканное кровью лицо, по меньшей мере, это было менее ужасным, по сравнению с тем, что я представлял себе. Совершенно желтый тон его кожи напомнил мне сочный антрекот, который я не так давно оставил в морозилке своего холодильника, а затем, недолго думая, отправился в путешествие с рюкзаком автостопом через Скалистые горы. Когда я через две недели вернулся в свою скромную комнату в молодежном общежитии, меня чуть не вырвало, так как я обнаружил, что допотопный холодильник, вероятно, приказал долго жить сразу после моего отъезда. Во всяком случае, мясо было такого же цвета, как лицо Эда, а моя квартира воняла, как братская могила где‑нибудь в субтропиках. Я даже поймал себя на том, что мне словно недоставало на лице Эда маленьких белых личинок, которые врезались мне в память, когда я обнаружил протухший кусок мяса.
Проклятие, какой же я отвратительный! Усилием воли я попытался возобновить ход моих мыслей. Неужели Эда убил ребенок? Перед моими глазами возникли картины вооруженных до зубов автоматами Калашникова и пистолетами мусульманские ребятишки, сообщения о которых время от времени появлялись в средствах массовой информации. Одетые в маскировочную форму детского размера, подпоясанные патронташной лентой. Однако убийство из автомата Калашникова – это убийство на расстоянии, делающем этот акт анонимным, из пистолета тоже, притом единственным отдельным выстрелом, в долю секунды. Нет слов, это жуткое, кровавое дело, и невозможно поверить, что есть способ так подчинить ребенка, так сломать его волю и психику, что никакие медикаменты и никакая терапия не сможет впоследствии гарантировать, что он когда‑нибудь, в один прекрасный день снова не станет опасным для себя самого и для окружающих. Но то, что сделали с Эдом, было гораздо ужаснее, чем просто какой‑нибудь одиночный выстрел с расстояния, чем автоматная очередь, выпущенная в кого‑либо. Его смерть была совершенно очевидно тщательно спланирована, и сделано все было в самой непосредственной близости, даже в присутствии свидетеля, насчет которого преступник не мог быть на сто процентов уверен, что внезапное отключение света обязательно лишит его зрения. Возможно ли заставить ребенка сотворить нечто подобное? Если да, то под угрозой чего? Может быть, под угрозой пыток или даже смерти?
Я отказывался верить Карлу. Он все еще, дрожа, сидел на полу, перепуганный и заплаканный, как маленькая, беспомощная девочка, даже хуже: темная, сырая полоса, которую я только теперь заметил, пролегла от его промежности прямо до колен, а это означало, что он от страха буквально наделал в штаны. Его дрожащая от страха, перепачканная кровью фигура внушала мне не меньшее отвращение, чем вид самого Эда.
– А это был голос мальчика или девочки? – спросила Юдифь, которая только теперь немного овладела собой, хотя я, держа ее одной рукой, чувствовал, что она все еще дрожит, хотя и не так сильно, как упитанный хозяин гостиницы. Она все еще избегала смотреть в сторону Эда.
Карл беспомощно помотал головой. От страха и отчаяния он плакал, и по его щекам текли слезы, оставляя бледные бороздки на испачканном кровью лице.
– Я не знаю, пожалуйста… пожалуйста, не оставляйте меня больше одного. Он наверняка снова придет… Этот голос, он был очень чистый и… и злобный. Ни разу за свою жизнь я не слышал ничего, что звучало бы более злобно, а видит Бог, я немало пережил. – На несколько мгновений он замолчал, уставившись в пустоту за спиной Юдифи, как будто вспоминая о тех несчастьях и ударах судьбы, которые когда‑либо сваливались на него. Наконец он приподнял плечи и произнес: – Если это был мальчик, то еще до переходного возраста.
– А это не мог быть кто‑то из нас? – Боковым зрением я увидел, как пораженно Элен смотрит на хозяина гостиницы, и немного удивился, что мне понадобилось высказать такой явный намек, чтобы ткнуть ее носом в тот факт, что, возможно, это сам Карл убил Эда.
Когда она вошла на кухню и обменялась первыми фразами с Карлом, я голову даю на отсечение, что она именно так оценила ситуацию. Мое подозрение немного ослабло из‑за явно потрясенного, достойного сочувствия состояния этого престарелого хиппи. (Я наконец прямо‑таки принудил себя почувствовать сострадание к нему и, прежде всего, к Эду: если я буду и дальше допускать мысли и чувства, подобные тем, которые вертелись у меня в голове и от которых мне самому становилось стыдно до корней волос, то в конце концов дойду до того состояния, когда сам не смогу переносить свое отражение в зеркале.) И хотя я в последнее время то и дело так высоко оценивал свое знание людей, что даже взял на себя смелость анализировать психологическое состояние Элен, это не меняло того факта, что в реальной жизни я оставался эмоциональным простофилей, полным неудачником в вопросах взаимопонимания и интуитивного взаимопроникновения. Вообще‑то, скорее всего, это и было одной из причин, по которой я, несмотря на свой далеко не юный возраст, все еще оставался холостяком и ни разу даже в предположительной форме не думал о том, чтобы создать семью и родить детей, пока не услышал об абсурдных завещательных условиях профессора Зэнгера. И как я мог правильно понять такое сложное существо, как эта рыжеволосая врачиха, когда я сам совершенно не в состоянии был понять себя все последнее время?
– Ну можно ли предположить, что кто‑то из нас так переменил свой голос, чтобы произвести впечатление ребенка? – пояснил я свой вопрос.
– Нет, такой голос невозможно подделать, – Карл решительно помотал головой. – Я же говорю вам, это был ребенок, – всхлипывающим голосом, но очень настойчиво проговорил он.
– А может быть, нам стоит поискать Марию? – спросила Юдифь, чтобы как‑то отвлечься. – А что, если с ней что‑то случилось и ей нужна наша помощь?
– Если с ней что‑то случилось, то ей больше не понадобится наша помощь, – сухо возразила Элен и нервным жестом убрала со лба прядь волос. – Во всяком случае, до сих пор каждый раз так и было.
Она сделала короткую паузу, обводя пронзительным взглядом каждого из нас по очереди.
– А может быть, она тоже нас сейчас ищет?
Здесь что‑то нечисто, подумал я про себя. Сама невозмутимость, сама деловитость – это все было лишь наносным, внешним, лишь частью безупречного фасада. Дважды за эту ночь мы были свидетелями того, как легко она могла снова спрятаться за эту стену, а также как легко было сломать ее, если только нажимать на нужные камушки. То обстоятельство, что даже эта опытная, прошедшая сквозь огонь и воду врач испытывала приступы паники, с которыми отчаянно боролась, успокаивало меня. Я даже немного гордился, что в противоположность ей, невозмутимой, хладнокровной и твердой, мой самоконтроль – по крайней мере, в чисто внешних проявлениях – не был до сих пор так существенно потерян. А, кроме того, это обстоятельство делало ее как‑то немного человечнее.
А еще подозрительнее.
Я украдкой окинул рыжеволосую медичку подозрительным взглядом. А что, если преступник не один? Нет, я тут же попытался отговорить от этой мысли сам себя. Это немыслимо! Тогда Элен и Карл должны были быть заодно. Этот толстый, длинноволосый увалень и надменная красавица – хладнокровная команда киллеров, безумные Бонни и Клайд из крепости Грайсфельдена? Скорее солнце взойдет на западе, нежели эти двое начнут сотрудничать.
Или она одна это сделала. Элен была единственной в этой комнате, одежда которой не была запачкана кровью, что, на первый взгляд, сразу снимало с нее подозрение, но если подумать, оказывалось, что именно это и делает ее подозреваемой. Она хирург. Если кто‑то из нас и мог так мастерски перерезать Эду горло, не запачкавшись при этом ни единой капелькой крови, то это она, так как именно она могла точно знать, когда и в каком направлении брызнет кровь.
А как насчет Юдифи, моей миленькой, маленькой пышечки, которая в эти минуты казалась такой слабой и так трогательно прижималась ко мне в поисках защиты? Могла ли она быть убийцей? А что, если к этому ее вынудили не отвращение и страх, если она отворачивалась в сторону и избегала смотреть в направлении Эда лишь потому, что не хотела смотреть на дело своих рук? А что, если она боялась выдать себя, боялась, что при взгляде на недвижное тело Эда в ее глазах блеснет тень удовлетворения? Действительно ли ее футболка была запачкана ее собственной кровью? Могла ли так сильно кровоточить такая крошечная ранка? А что, если все то время, пока я был без сознания, она вовсе не сидела, придавленная остовом кровати, что, если она вообще некоторое время не находилась в подвале. Может, она вообще не была придавлена, а просто забралась в трещину и только для виду звала на помощь, чтобы обеспечить себе железное алиби?
«Паранойя» – пронеслось у меня в голове, когда я вспомнил граничащую с истерикой панику, охватившую Юдифь, когда я разгребал штукатурку и строительный мусор, чтобы освободить ее ноги. Мои мысли были абсолютно параноидными. Юдифь – хладнокровная убийца с прекрасно продуманным с психологической точки зрения планом в голове? Это просто невозможно! Она должна быть более чем гениальной актрисой и уж как минимум такой же больной, как и я, раз я допустил такую невероятную возможность хотя бы на какой‑то короткий миг. Я погладил ее по спине, как бы извиняясь за свои невысказанные безумные мысли. Ничто подобное просто не вязалось с ней. С Юдифью, с которой я познакомился, да и ни с кем в мире, в ком осталась хотя бы крохотная частичка человечности.
А что здесь вообще было человечного, возражал упрямый голос, возникший из моего подсознания. Кроме того, я знал ее лишь со вчерашнего вечера. Что я вообще о ней знаю?
Карл. Это мог быть только он, и никто кроме него. Я досадовал на себя за то, что я вообще рассматривал другие возможности, что могло довести меня до еще большего безумия. Его страх производил впечатление подлинного, его состояние было достойно сострадания, но это ничего не меняло в той однозначной ситуации, в которой я его здесь обнаружил. Очевидно, непосредственно во время или сразу после своего ужасного преступления он буквально написал в штаны, ну а кто поймет, что творится в душе убийцы?
Я, во всяком случае, в этом не специалист. Именно поэтому мне следует немедленно прекратить размышления о том, кто имел возможность и мотив убить Стефана и Эда. В конце концов, это мог бы быть любой из нас, и любому из нас светило в одиночку получить огромное миллионное наследство, если он переживет эту ночь. Кроме Карла, что в некотором роде снимало с него вину.
– Мария угрожала Эду, – тем временем задумчиво и решительно проговорила Элен.
Я был так погружен в свои собственные мысли, что вообще не понял сказанных ею слов, но, казалось, никто даже не заметил, что я не слушал.
– Вы все это слышали. И, честно говоря, мне кажется, что она немного не в себе, а вам нет?
Так же, как и тебе, подумал я про себя и почти прикусил язык, чтобы не высказать это замечание. Было не только бесполезно сеять вражду, но и довольно опасно. Каждый мог оказаться убийцей, а каждый, кто скажет что‑то не то, мог оказаться и следующей жертвой. Кроме того, нам следует держаться вместе, пока мы окончательно не выясним, против кого нам следует направить нашу энергию.
– Но она спала с Эдом, – возмущенно возразила Юдифь. – Не могла же она его через пару часов просто прирезать, как корову!
– А может быть, как раз поэтому? – Элен состроила на своем лице довольно неудачную ухмылку и взглянула на тело Эда, презрительно приподняв одну бровь. – А что, если наш милый Эд приврал что‑нибудь, чего в действительности не было?
– Но она ничего не отрицала! – возразил я, качая головой. Поразительно непринужденная болтовня обеих женщин о сексе была мне неприятна, и я надеялся своим замечанием положить конец этому обсуждению, прежде чем опасные дебаты продолжатся, что может привести к тому, что снова пойдет разговор о теории спаривания, и это неприятно затронет наше маленькое приключение с Юдифью.
– Может быть, Мария просто решила оставить нахальную ложь Эда без комментариев, – предположила Элен, пожимая плечами. – Впрочем, вполне возможно, что эта ложь стала дополнительной причиной, по которой она могла желать смерти Эду. А если это не ложь… Скажите честно: тот, кто более или менее добровольно ляжет в кровать с таким типом, как Эд, должен иметь серьезный сдвиг по фазе, вам не кажется?
Я про себя подумал, а что, интересно, Элен думает о нас с Юдифью и как бы она заговорила обо мне, если бы я был тяжело ранен или вообще валялся где‑нибудь мертвый в этих богом забытых руинах. И мне вовсе не захотелось представлять эти слова. Не слишком ли быстро она обвинила Марию? Конечно, я тоже ее подозревал, так же как и всех остальных, но я держал про себя все свои подозрения и страхи, стараясь не проявлять их никак внешне и не тыкать в лицо, пока я сам на сто процентов не буду уверен, что я вычислил преступника. Каждый из нас так или иначе вел себя подозрительно, и я не исключение.
– Но это был детский голос… – плаксивым голосом пробормотал Карл.
– А это ничего не значит! – грубо напустилась на него Элен.
Я испуганно вздрогнул, а Юдифь бросила на меня тревожный взгляд и схватилась за мою руку.
– Во‑первых, я вовсе не уверена, что ты понял, что произошло, – заявила Элен. – Нельзя вполне доверять свидетелю, перепуганному до полусмерти. Во‑вторых, голос человека при определенных обстоятельствах может довольно сильно изменяться. Это можно, например, наблюдать у пациентов‑шизофреников в психиатрических больницах: они говорят совершенно разными голосами, в зависимости от того, какая часть их расколотой личности берет верх в данный момент. У таких пациентов бред – обычное дело. Возможно, Мария действительно спала с Эдом… Лучше сказать, это сделала одна из частей ее личности. При этом остальные части личности не имели об этом ни малейшего представления. И этим другим Мариям могло показаться наглой ложью, если бы Эд заявил, что между ними был секс. И в каком‑то смысле это и было бы правдой…
– Ну, мне кажется, мы уж слишком далеко зашли, – что‑то во мне решительно сопротивлялось тому, чтобы так просто согласиться с обвинениями Элен. Я с горечью подумал, что она разыгрывает перед нами какого‑то выдающегося прокурора: красивая, холодная, самоуверенная и деловитая, наделенная ораторскими способностями, способная убедить судью в виновности обвиняемого, вне зависимости от того, предъявила ли она неопровержимые факты и доказательства или нет. На мой вкус, она делала это однозначно легко. По‑моему, мы не могли всерьез ставить в вину нашей серой мышке, что она в напряженной обстановке наорала на Эда. Она, так же как и все мы, кроме Элен, должно быть, впервые здесь увидела труп, и у нее сдали нервы. Мы не могли обижаться на Марию, которая продемонстрировала такое поведение, которое сама осудила бы задним числом, и при нормальных обстоятельствах никогда не сказала бы ничего подобного. Я не выносил Марию. И все‑таки я почувствовал в этот момент побуждение взять ее под защиту, хотя ее даже не было здесь, а, может быть, наоборот, именно поэтому. В конце концов, я тоже втайне желал смерти Эду, когда он своими колкими намеками доставал меня. Только я, удержав свои мысли при себе (из инстинкта самосохранения, благоразумия или трусости, кто знает!), не сделал той ошибки, что допустила Мария. И, тем не менее, я не убивал его. Моя позиция в защиту Марии была не бескорыстной. То, как Элен говорила о ней, как легко выставляла все ее поступки в дурном свете, так что Марии лучше было бы даже и не появляться, говорило, что она с такой же легкостью осудила бы и Карла, и Юдифь, да и меня.
– А как тебе кажется? У тебя есть мнение на этот счет? – этот вопрос Элен задала не мне, вместо этого она с вызовом посмотрела на Юдифь.
– Мне кажется, ты права, – покорным, почти раболепным тоном ответил Карл, прежде чем Юдифь произнесла хоть слово. – Элен врач. Она лучше всех нас знает, о чем говорит. Мне тоже такие странные люди кажутся опасными. Я тоже сначала подумал, кто может заподозрить такую тихую, невзрачную особу в убийстве?.. Но всем известно, в тихом омуте черти водятся. А едва стоило этой Марии открыть рот… Мы все видели, как много она знает про преступления в Третьем рейхе. В такие бездны погружаются лишь тогда, когда занимаются чем‑то нехорошим.
Ну да, тебе это известно более чем кому‑либо из нас, подумал я про себя, установив с некоторым удовлетворением, что Карл уже имел возможность поплатиться за свои слова. Должно быть, я не стал бы осуждать Элен, если бы она свое доморощенное психологическое обвинение обрушила бы не на Марию, а на Карла.
В то самое мгновение, когда я был уже готов, нисколько не сдерживая себя, начать обвинять и молодую врачиху, и любого другого, не имея никаких сколько‑нибудь убедительных доказательств вины, я вдруг осознал, чем мы тут занимаемся: как крысы, мы только и ждем того момента, когда один из нас сделает какую‑нибудь ошибку, чтобы тут же свалить на него всю вину за все несчастные случаи этой ночи и вцепиться ему в горло. Это дало бы выход нашей ярости, нашей беспомощности и нашему отчаянию, это позволило бы нам наброситься на какого‑то козла отпущения и тем самым обрести хотя и обманчивое, но все же чувство защищенности. Мы должны все взять себя в руки!
– Должно быть, у Марии окончательно перегорели предохранители, когда она обнаружила, что дед Эда служил в СС, – продолжал Карл. – И мне кажется, это довольно странное совпадение… что дед Эда как раз имел дело с этим Клаусом Зэнгером, который основал эту школу и, очевидно, по самые уши погряз в каких‑то подозрительных махинациях.
Он посмотрел на нас взглядом, ищущим нашего одобрения. Мне очень не хотелось отступать от своего замысла и попытаться не обвинять никого без объективных оснований, но упитанный хозяин гостиницы не оставлял мне никакой возможности испытывать к нему хоть толику обычной симпатии. Его раболепное поведение было мне столь же противно, как и темная мокрая полоса у него между ног. Грязный слизняк, подумал я про себя. Как только ты одержишь верх, ты не упустишь ни малейшего шанса, чтобы нанести удар в спину. Что сказал Карл? Что нас привела сюда наша алчность? Это не так. Это он привел нас сюда, и только он. Мы были одни‑одинешеньки в этом богом забытом месте, без автобусного или железнодорожного сообщения и без других средств связи с цивилизацией. И именно Карл привез нас в эту крепость, где мы теперь застряли. И это его заявление о нашей мнимой алчности показывало, что того, что случилось здесь и, может быть, еще произойдет, – всего этого он мог желать всем своим существом. Я ненавидел его.
– Мне кажется, что этот доморощенный психоанализ, заимствованный из голливудского кинематографа, более чем сомнителен, – холодно проговорила Юдифь, и я с удовлетворением отметил, как Карл смущенно опустил глаза и еще немного сжался, как провинившийся кот. Если бы он сейчас снова начал скулить и если бы у меня случайно в кармане брюк завалялась косточка, я бы ее кинул ему, но затем лишь, чтобы сразу отнять, как только он начнет к ней принюхиваться.
– И я сомневаюсь, что только на том основании, что наша госпожа хирург умеет вскрывать череп, можно утверждать, что она разбирается в тонкостях души, – насмешливо продолжала Юдифь. – Я бы не стала обращаться к электрику, если у меня прорвало водопроводную трубу.
Я заперт в этой крепости вместе с двумя трупами, одним наполовину мертвецом и тремя особами, которых я не выносил и среди которых как минимум одна наверняка была убийцей. Мои психические и физические силы почти полностью подошли к концу, если не кончились вовсе, и не знаю, какой срыв мне ожидать скорее – физический или безумие. И все‑таки я сдержался и в ответ на дерзкое замечание Юдифи даже не усмехнулся и не улыбнулся, чтобы понапрасну не нервировать и не восстанавливать против себя Элен. И хотя Элен не обнаружила никакой слабости, не показала, что она ранена этими словами, не ответила каким‑нибудь ядовитым замечанием или хотя бы сердитым фырканьем и брезгливым подергиванием носа, все равно я заметил, что укол попал в цель. Было лишь слабое подергивание мышц между скулой и правым глазом, едва заметное движение, но оно отчетливо показало, как сильно ее задели слова Юдифи. По всей вероятности, Юдифь попала в самую точку, хотя наверняка не была на это нацелена, подумалось мне. Нет, Элен совершенно не разбиралась в человеческой душе, и даже в своей собственной. Но теперь ей предстояло, хотя и невольно, получить массу пищи для изучения.
Элен часто заморгала. Она вдруг показалась мне очень измученной, и легкое дрожание ее нижней челюсти выдавало, что она лишь силой сдерживает зевоту. Она не смотрела Юдифи в лицо. Я проследил за ее взглядом, и он уперся в раненое предплечье Юдифи. Она неважно выглядела в последний раз, когда я ее рассматривал, а теперь представляла собой и вовсе драматичное зрелище. Глубокий разрез на предплечье снова раскрылся и, если я не ошибаюсь, стал еще шире, а из раны снова потекла темная, густая кровь, она стекала по ее руке вниз и образовывала неприятную темную лужицу между ее и моими ногами на полу. Я испуганно с шумом вдохнул воздух сквозь зубы.
– Мне нужно внимательно осмотреть рану, – устало сказала Элен, но, тем не менее, в голосе ее прозвучала решительность. Она шагнула к Юдифи.
– Это ничего, – возразила Юдифь и отшатнулась от Элен и от меня. Я заметил, как неуверенна была ее походка, она почти шаталась. И словно бы только в тот момент, как Элен обратила на ее рану свое внимание, она сама осознав, как тяжело ранена, вдруг тяжело задышала, и на ее лице появилась гримаса боли. Только теперь я заметил, как она побледнела. Ее лицо было бело как мел, а немногочисленные веснушки возле носа горели как огонечки на снегу.
– Мне кажется, что рана сильно загрязнена, – деловито констатировала Элен, но Юдифь не дала ей договорить и гневно взглянула на нее.
– Ну и какое это имеет значение, если все мы так и так здесь погибнем? – заявила она, как будто наша врачиха одна была виновата в нашей горькой, неизбежной судьбе. – Не думаю, что я проживу достаточно долго, чтобы медленно сдохнуть от заражения крови.
На несколько мгновение воцарилась мертвая тишина. Элен и я уставились на Юдифь со смешанными чувствами ужаса, недоверия и внезапного, жуткого озарения, а в это время сама Юдифь испуганно закрыла свой рот ладонью, как будто она тогда только поняла, что она сама только что сказала, когда это уже сорвалось с ее уст. Я почувствовал себя как обвиняемый в зале суда, над которым только что произнесли обвинительный приговор.
Я требовал обжалования. Я ни в чем не виноват и без боя не сдамся. Свою собственную жизнь я продам как можно дороже и не собираюсь страдать из‑за того, что кто‑то кому‑то причинил вред.
– А мы просто где‑нибудь окопаемся и будем держаться все вместе, – вдруг вырвалось у меня. – На нас нападали, когда кто‑то оставался один. Этого не должно больше произойти. Должно быть, до рассвета осталось всего несколько часов… Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока меня убьют!
– Еще чуть больше трех часов, и рассветет, – заявила Элен, взглянув на циферблат своих дорогих наручных часов, которые, в отличие от моих, совершенно не пострадали за эту ночь. Как только она преодолела страх, ее лицо снова превратилось в невыразительную, застывшую маску, по которой невозможно было угадать ни ее мыслей, ни чувств. – К тому же Эл вовсе не был один, когда это случилось.
– Мы соберемся все в какую‑нибудь уединенную комнату, в которой есть только один вход, – повторил я, умышленно пропустив мимо ушей ее замечание об обстоятельствах гибели Эдуарда. – Мы можем там забаррикадироваться, и тогда…
– Ну а пока я внимательно осмотрю рану Юдифи, – со вздохом перебила меня Элен. – Я не знаю, сколько крови она потеряла, но боюсь, что если не обработать рану, она скоро воспалится.
Она слегка улыбнулась Юдифи.
– И послушай еще намек опытного мясника: если рану не зашить, то у тебя будет довольно широкий рубец. Это конечно же все равно, если мы все погибнем нынче ночью, но если мы выживем, я тебе обещаю, ты будешь злиться сама на себя. Придется исключить рубашки с коротким рукавом, воздушные летние платья с узенькими бретельками… – Она покачала головой и добавила: – Шрамы украшают мужчин. А нас, женщин, они просто уродуют.
Дорогуша, подумал я. Она явно забыла добавить свое вездесущее «дорогуша». С тех пор как Юдифь снова перешла на мою сторону, совершенно открыто держала меня за руку и обнимала, Элен стала демонстрировать по отношению к ней то же высокомерие, которое так сердило Юдифь после короткого перемирия. Я не понимал Элен, но это обстоятельство больше меня не волновало. Чтобы не разбираться в женщинах, вовсе не нужно было быть каким‑то тупицей. Что я понял сразу, так это то, что Элен в своей роли хирурга, в которую она снова вошла несколько минут назад, излучала какой‑то безоговорочный авторитет, который повлиял и на Юдифь. Несколько мгновений она молча рассматривала темную, густую кровь, которая все еще сочилась из раны и капала теперь уже на столешницу, и слабо кивнула.
– Да, ты права, – тихо проговорила она.
Элен взяла аптечку первой помощи из автомобиля, которая все еще стояла рядом со стулом Эда.
– Будет лучше, если ты вымоешься, – она протянула к Юдифи руку. – Давай я провожу тебя наверх, в душ.
– Я… я тебя испачкаю, – Юдифь покачала головой и вдруг стала какой‑то забитой. – Я думаю…
– Это не первый раз, когда я пачкаю новые шмотки кровью, – улыбнулась Элен, легкомысленно и весело пожала плечами и многозначительно взглянула на свое абсолютно промокшее, но несмотря на это (а может быть, и вследствие этого) все еще волнующее одеяние. – Профессиональный риск.
Она положила левую руку на плечо Юдифи, чтобы поддержать ее, и в первый момент это выглядело так, как будто Юдифь все еще хотела протестовать против этого. Но потом или победил разум, или, попросту говоря, слабость, и она повиновалась врачу и позволила вывести себя из кухни.
– Присмотришь за Карлом? – бросив короткий взгляд на меня через плечо, спросила Элен и, не дождавшись ответа, исчезла в вестибюле.
– Да… конечно… – я медленно кивнул и одновременно помотал головой. Слегка смутившись и чувствуя свою беспомощность, взглянул на все еще скорчившегося на линолеумном полу хозяина гостиницы.
Карл нерешительно протянул ко мне руку, как будто бы полагая, что я помогу помочь ему встать, но я лишь состроил гримасу отвращения и отвернулся. Присмотреть за Карлом? Не имею понятия, какой смысл вложила Элен в эти слова, но я даже мысленно отказался исполнить ее требование, поскольку мне было решительно противно в какой бы то ни было форме прикасаться к пропитанному кровью и мочой, опухшему типу с длинными, спутанными волосами, свисающими тонкими прядями, склеенными кровью. Я все еще чувствовал во рту привкус желудочного сока и желчи и боялся, что меня снова вырвет, если я только подойду близко к хозяину гостиницы. И при этом решающим был даже не его отвратительный вид и противный запах, а в большей степени то, что так и остался без ответа гложущий меня вопрос относительно его роли во всей этой истории, какое он имел отношение к обеим смертям и что творилось в его, возможно, больном мозгу, что заставило его так правдоподобно играть эту жалкую роль.
Я скорчил гримасу и начал осматривать пол, ища окровавленный кинжал Наполы, который бросился мне в глаза, когда я вошел на кухню. У меня не было доказательств вины Карла, так что мне приходилось рассчитывать только на признание. Этот проклятый кинжал был оружием, которое оборвало жизнь Стефана, им же на глазах у Карла (а может быть, и от его собственной руки) был убит Эд, и, если направить его против самого Карла, можно будет поговорить с ним начистоту. Если имелось нечто важное, о чем он до сих пор помалкивал (а моя интуиция подсказывала мне, что была куча интересных вещей, которые этот толстый хиппи утаил от нас), я заставлю его говорить. Мы остались наедине.
Когда я нагнулся за оружием и поднял его, меня прошиб холодный пот. Мой желудок болезненно сжался, и мне пришлось подавить приступ рвоты. У меня было чувство, как будто я делаю нечто запретное, аморальное, более того, нечто невероятно ужасное. Этот проклятый нож прервал две человеческие жизни, и на какой‑то краткий миг у меня было чувство, как будто холод отточенного как бритва металла пронзил кончики моих пальцев, устремился по моим сосудам к сердцу и крошечной занозой застрял в нем, чтобы превратить его в кусочек льда. Мне сразу представилось, что в результате я, наверное, мог бы невольно превратиться в кровожадное чудовище, но я мысленно успокоил себя, что это страшное предположение – всего лишь часть абсолютно нормального безумия, которое медленно овладевало мной в результате пережитых ужасов последних часов. Пожалуй, следовало бы больше беспокоиться, если бы я не ощущал ничего подобного, сопротивляться этому было бесполезно. В данной ситуации было бы ненормально оставаться абсолютно нормальным. Это всего лишь кусочек стали, мысленно успокаивал я сам себя, только кусочек металла – и ничего больше, и он не имеет над тобой никакой власти, наоборот, – это нечто, что может действовать послушно твоей собственной воле. Я не мог допустить, чтобы я сам своими сумасшедшими мыслями довел себя до состояния, когда стал бы бояться этого оружия сильнее, чем Карл, у которого я с его помощью собирался выведать ту или иную страшную тайну. И если я сам буду бояться этого проклятого ножа, зажатого в моей руке, этого нельзя будет не заметить. Карл был грандиозным актером, он, дрожа, сидел передо мной и молча, перепуганным взглядом молил о сострадании. Я должен переиграть его.
Большим пальцем руки я провел по действительно поразительно остро отточенному лезвию ножа, как бы пробуя его.
– Достаточно остро для бритья, – тихонько проговорил я, так что можно было подумать, будто я разговариваю сам с собой, но достаточно громко, чтобы Карл обязательно услышал мои слова.
– Очень острый! – голос Карла был не громче моего, но звучал пронзительно. Он испуганно отдернул руку, которая все еще была протянута ко мне, прижался спиной к скромным встроенным кухонным шкафам и мрачно посмотрел на меня.
– Ну что ж, тогда доведем дело до конца, – сказал я, смиренно пожал плечами, вздохнул, подошел к нему. Затем, наклонив голову, я смерил его взглядом, высоко подняв бровь, как будто раздумывал, в каком месте сделать первый разрез.
Толстый хозяин гостиницы вытаращил глаза и начал со свистом хватать воздух.
– Ты ведь только шутишь, правда? – он нервно, истерически хихикнул и смущенно пролепетал: – Это классно… Я люблю людей с юмором. Я… я не пропускаю ни одной юмористической передачи. А ты любишь комедии, Франк?
Я быстро взглянул на дверь кухни. Элен с Юдифью давно уже были на верхнем этаже. Я постарался сделать так, чтобы он успел заметить, когда снова повернулся к нему, мою самодовольную, как бы нечаянную и не адресованную ему улыбку, прежде чем мое лицо превратилось в холодную, бесстрастную маску. Даже хорошо, если хозяин гостиницы будет считать меня слегка сумасшедшим, это сделает меня более непредсказуемым в его глазах.
Карл провел своим мясистым языком по пересохшим губам. Он напомнил мне жирного червя, придавленного между двумя сэндвичными булками. Кроме того, он зверски вонял. Было невыносимо находиться рядом с ним. Так он написал в штаны, когда возле него убили Эда! Несколько коротких мгновений я раздумывал, не случилось ли бы со мной нечто подобное, если бы я оказался в такой ситуации и все обстояло бы именно так, как он описывал, и если бы мне действительно пришлось пережить то, что в непосредственной близости от меня убили человека. Возможно ли что‑либо более жуткое? И все же я пришел к выводу, что мой мочевой пузырь определенно должен был бы выдержать. Даже если бы рядом со мной происходила настоящая резня, я не впал бы в эту унизительную для меня самого слабость! Карл, этот жалкий, ничтожный клоп, был мне решительно противен. И если он не убийца, то по какой причине убийца не тронул его? Было бы легче легкого убить и его, и если бы я был на месте этого извращенного, кровожадного убийцы, то для меня было бы просто наслаждением отрезать несколько кусочков шкурки и сала с его живота, и я не упустил бы такой возможности. Единственной причиной, приходившей мне в голову, по которой убийца мог оставить жизнь этому вонючему типу, было то, что он почему‑то хотел, чтобы остался живой свидетель. Именно Карл мог так ярко и драматично описать нам, что тут произошло, не имея при этом возможности указать прямо на кого‑либо. А в его панике было что‑то заразительное. Кто бы ни был этим убийцей, он или она не был абсолютным безумцем. Убийства были детально спланированы, и, возможно, мы все время находились под бдительным наблюдением.
У меня в горле набух твердый, большой комок и появился неприятный привкус. Я задрал голову и, внимательно осматривая потолок в поисках чего‑то подозрительного, медленно повернулся вокруг своей оси. Камеры, пронеслось у меня в голове. Может быть, здесь где‑то спрятаны камеры? А что, если где‑то в подземном ходе или в какой‑то отдаленной комнате сидит убийца и через портативный компьютер следит за каждым нашим движением, прислушивается к каждому нашему слову. Он сидит, развалясь и широко расставив ноги, в своем кресле и смотрит на огромную стену из видеомониторов, возбуждаясь от все более распространяющейся в этих страшных развалинах паники, предвкушая остатком своего рассудка наслаждение от следующего жуткого убийства?
Я снова повернулся к сидящему на корточках хозяину гостиницы. Мой взгляд скользнул по окровавленному клинку кинжала, который все еще был зажат в моей руке и которым еще несколько секунд назад я был готов пытать Карла. И кто из нас извращенец? Я или убийца?
– Если честно, я тоже не люблю комедий, – раболепно сказал он.
Это он, подумал я. Карл – извращенец. Мне осточертело его раболепное бормотание. Я зримо представил его себе в трико из лаковой кожи с головы до ног, в плотно облегающей лицо маске с прорезями для глаз и рта, закрывающей все остальное лицо, с ошейником вокруг шеи, веревка от которого протянута к хозяйке‑настоятельнице. Не думаю, что его вид в реальности был намного привлекательнее этого.
– В них все время одно и то же, и они высмеивают людей, которые просто не могут защищаться.
Хозяин гостиницы засмеялся каким‑то неуверенным, нервозным смешком. Его зрачки быстро бегали туда‑сюда, и, казалось, он сам не знает, в какую сторону он повернется, если вдруг наберется куража встать и выпрямиться передо мной.
– Это не мой уровень, понимаешь, – спешил высказаться он. – Я когда‑то активно участвовал в движении сторонников мира, участвовал в Бонне в большой демонстрации против гонки вооружений. Местные жители, кстати, всегда были за вооружение и считали меня сумасшедшим. У них такой узкий кругозор, что они дальше своего носа не видят. А я всегда считал себя обязанным…
– Ты что, всерьез полагаешь, что меня все это интересует?
Я схватил рулон скотча, который Стефан положил на кухонный стол после того, как прикрутил хозяина гостиницы к стулу.
– Если ты и дальше будешь болтать, я заткну тебе рот. С такими лицемерами, как ты, я не церемонюсь, – сухо проговорил я. Это были первые совершенно искренние слова, что я произнес с того момента, как из кухни вышли Элен и Юдифь, оставив нас наедине с Карлом. – Поднимайся.
– Но… я… Что ты?.. – беспомощно забормотал Карл.
– Вставай, – сказал я спокойно, но настойчиво. Хозяин гостиницы еще немного помедлил, затем начал не спеша подниматься, опираясь спиной о кухонный шкаф, при этом его промокшие джинсы издавали отвратительный, грязный шорох, отделившись от пластикового пола. Я состроил брезгливую гримасу и жестом показал ему, чтобы он повернулся. – Руки за спину! – резко скомандовал я.
– Что… что все это значит? – Карл даже не подумал последовать моему приказанию, вместо этого он, наоборот, испуганно повернулся ко мне.
Я ничего не ответил. Да, собственно, я и сам не знал, что я здесь делаю, не было никакого рационального объяснения, которое оправдывало бы то, что я собирался связать грузного хозяина гостиницы или мучить его еще каким‑нибудь образом. Я оправдывал свои действия тем, что чувствовал: он о чем‑то умалчивает; мне казалось, что он каким‑то образом сознательно участвовал во всех наших несчастьях, либо даже имел отношение к смерти Стефана или Эда. Но это были лишь предлоги, которыми я пытался облегчить свою собственную совесть. На самом деле я даже был рад, что Эда больше нет среди нас, и даже мое сожаление о смерти Стефана ограничивалось лишь тем обстоятельством, что с его уходом я лишился последней возможности мужской поддержки в этом замке ужасов. В действительности это с трудом переносимое, горькое чувство беспомощности и обреченности, которое вызвали во мне слова Юдифи, постепенно превратилось в какое‑то с трудом сдерживаемое бешенство, а хозяин гостиницы оказался добровольной жертвой, на которую я мог обрушить свою горячую ненависть. Толстый хозяин гостиницы не вызывал ничего, кроме досады, раздражения, гнева. И даже если он и не был убийцей, которого мы искали, он был как минимум пособником преступника, который блуждает где‑то здесь. Кроме того, он всех нас привез сюда. И его пощадили, когда убили Эда, хотя он в тысячу раз больше заслуживал смерти!
Я приблизил клинок кинжала Наполы к самому его горлу.
– Лучше уж, дорогой толстячок, я выпотрошу тебя! – злобно прошептал я сквозь зубы. – Как думаешь, ведь это не трудно и не долго, выпустить твои кишки при помощи этого кинжала? Я думаю, это даже быстрее и проще, чем делать липосакцию в клинике, и все‑таки я тебе обещаю, что это будет достаточно долго, чтобы мы еще успели приятно пообщаться, прежде чем ты отбросишь коньки.
– Ты… ты же слышал, что сказала Элен. Ты должен отвести меня наверх!
Карл попытался отшатнуться от меня, но это у него не получилось, и он лишь отклонился от меня назад настолько, что его перепачканные кровью волосы коснулись столешницы и оставили на белоснежном фоне множество тонких, как волос, кровавых полосок. Можно было практически услышать тот «прострел», который он заработал, проделав такой практически акробатический трюк, имея в виду его возраст и телосложение. Я увидел, что к выражению страха в его глазах присоединилось еще и выражение довольно ощутимой боли, но мое сострадание было примерно на уровне снайперов или легавых собак.
– Она сказала: присмотришь за Карлом? – поправил я его с сардонической улыбкой. – Это можно понимать очень широко. Думаешь, кто‑то здесь особенно дорожит тобой? Мне противно смотреть на тебя. Не думаю, что Элен снова захочет тебя видеть. Ты уже забыл, как ты вилял там, в погребе?
– Я… вы… я очень сожалею, – смущенно лепетал хозяин гостиницы, выпрямляясь как в замедленной киносъемке и ни на секунду не выпуская из поля зрения окровавленный кинжал в моей руке. Затем, дрожа, он опустился передо мной на колени. – Я не причиню вреда никому из вас… Я… я просто не способен на это. Пожалуйста…
Я увидел, как из его глаз покатились слезы. Хозяин гостиницы всхлипнул. Из носа текло прямо на верхнюю губу, но его жалкий вид не доставил мне удовлетворения и не разжалобил меня, а напротив, лишь еще больше подзадорил. Я ощутил какое‑то извращенное желание отрезать ему кинжалом, зажатым в моей руке, его мясистый нос, чтобы он прекратил испытывать мое терпение таким неэстетичным образом, хлюпая своим сопливым носом.
– Я сделаю все, что вы прикажете, – завопил Карл. – Пожалуйста!
– Отвернись, – холодно скомандовал я.
Карл было попытался возразить, но, внимательно и задумчиво посмотрев на стальной клинок в моей руке, рассудил иначе, медленно повернулся спиной и послушно скрестил руки за спиной. Это напомнило мне поведение животного, которое осознало безвыходность своего положения, подставило горло своему противнику, уповая лишь на милость победителя.
– Пожалуйста… Ты ведь не станешь… Только не как с Эдом, не делай так же… – лепетал он. Я уже начал склоняться к тому, чтобы поверить ему хотя бы в отношении смерти Эда. – Только не режь мне горло сзади, я…
– Вытяни руки вниз, – выдохнул я. Моя ненависть, появившаяся столь же внезапно, сколь и безосновательно, вдруг рассеялась в одно мгновение. И сразу мне стало стыдно, но моя гордость не позволила мне показать это Карлу или тем более извиниться, и я грубо схватил его за запястья, несколько туже, чем необходимо, намотал на них скотч, грубо взялся за его плечи и повернул к себе лицом.
– Вперед, – сказал я и грубо подтолкнул его к выходу из кухни. – Мы идем к дамам наверх.
– Это все золото, Франк, – хлюпая носом, бубнил Карл, неверными шагами на дрожащих ногах выходя из кухни и направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж. Почти в темпе своих шагов он через плечо кидал на меня испуганные взгляды, как будто лишь для того, чтобы понаблюдать, как я вынимаю клинок, чтобы всадить ему сзади между лопаток. И хотя я прекрасно осознавал, что я только что на кухне вел себя как настоящий психопат, к чему я приложил немалые старания (и в некотором роде я чувствовал себя таковым), мне все же было неприятно, что он может подозревать меня в том, что я способен на такой очевидно трусливый, подлый поступок.
– Оно сводит людей с ума, – оправдывался хозяин гостиницы. – Я и сам не понимаю, как я мог так сорваться. Уже много лет я мечтаю об этих сокровищах. С тех пор как мне удалось устроиться присматривать за зданием, я ищу в подвалах клад. Это… это что‑то вроде одержимости. Знаешь, это был не совсем я, кто так нехорошо поступил с вами в подвале. Я просто был не в себе. Но это больше не повторится. Сейчас я себя полностью контролирую…
– Прикуси язык, – я снова с отвращением взглянул на описанные брюки хозяина гостиницы. Ну да, он себя контролирует, цинично пронеслось в голове. И это не помешало ему обмочиться от страха, а из его носа все еще текло прямо на верхнюю губу, и я опасался, что вскоре его сопли попадут на подбородок, а оттуда на ступени лестницы, если он либо не возьмет себя в руки, либо не прекратит этот отвратительный спектакль и не вытрет, наконец, свой двойной подбородок рукавом или плечом. Любой двухлетний малыш лучше себя контролирует, чем этот хозяин пивнушки! Если бы мне не было так противно к нему прикасаться, я бы как следует толкнул его в спину, чтобы побыстрее подняться по лестнице, так сильно было мое отвращение, которое именно в это мгновение вспыхнуло во мне с новой силой, а также моя ненависть, которую, как я предполагал, я уже преодолел. Нам нужно было как можно скорее оказаться наверху, чтобы я мот поскорее свалить ответственность за этого отвратительного типа на Элен, раз уж она так настаивала на своем лидерстве. Я должен сделать быстро, насколько это возможно, так как я снова с полным отчаянием обнаружил, с каким наслаждением я играл роль жуткого живодера. Хозяин гостиницы был настоящим подонком, не в этом дело. Но, черт возьми, что же это было со мной, если я не только смог разыгрывать роль бессердечного палача, но и чувствовал себя гораздо лучше, чем мне бы хотелось? Давно ли во мне дремали такие наклонности, или это нечто такое, что находится в глубине каждого из нас и только и ждет экстремальной ситуации, чтобы наконец выйти наружу? Неужели все так просто, может ли быть, что достаточно нам оказаться в экстремальной ситуации и мы можем сбросить нашу человечность, нашу склонность и способность сочувствовать и сопереживать, как ненужную больше одежду? Когда я перешагнул грань разумного, рационального и объяснимого и вступил на почву извращений и что может случиться завтра? Смогу ли я просто расстаться с этим, отложить в сторону, преодолеть ту, до сих пор чуждую мне часть моей собственной личности, чтобы просто забыть все это как кошмарный сон? Смогу ли я завтра утром снова стать тем дружелюбным, слегка робким молодым парнем, каким я был до сих пор? Милый исчезающий тип, который не может наладить собственную жизнь, который не может и мухи обидеть и, может быть, вследствие всего этого ничего особенно ценного не добился в своей жизни? Или я всю свою жизнь лишь обманывал себя, стараясь подавить мое собственное я, мой собственный характер, притворяясь кем‑то другим, таким, каким мне хотелось бы быть и каким в действительности я никогда не был? И неужели этой одной‑единственной ночи хватит, чтобы сбросить эту маску, которую я носил долгие годы, чтобы наконец всем и мне самому стало ясно, что за бестия скрывалась под этой маской?
Нет, я не тронулся, начал я уговаривать сам себя. В особых обстоятельствах нельзя оценивать себя обычными мерками. И уж если эти обстоятельства не считать особенными, тогда я уж и не знаю, что можно считать таковыми. Мне пришлось пережить смерть двоих людей, троих, если считать поверенного в гостинице, и даже четверых, если исходить из того, что фон Тун мог не пережить своего падения в шахту. Это абсолютно нормально, что мои нервы напряжены и я не могу контролировать свое поведение. После всего перенесенного, мне понадобятся две‑три недели на каком‑нибудь калифорнийском пляже, чтобы прийти в себя, и при этом нужно будет лежать без движений двадцать четыре часа в сутки и прятаться в песке от всего, что может носить юбку. Это было бы наилучшей терапией. Возможно, тогда я снова стал бы прежним и, возможно, отказался бы от безумной идеи пригласить Юдифь к себе в Штаты, так как заметил бы снова, что она совершенно не мой тип и никогда не могла бы стать моим типом, потому что она слишком толста для меня, так же как и Карл, это колеблющееся нечто. И я бы сразу обнаружил, что я вовсе не влюблен в нее, просто в этих экстремальных условиях я нуждался в физической близости человеческого существа. Именно так и должно было бы быть, только так и никак иначе.
Мы поднялись по лестнице и вошли в коридор, в который выходили наши комнаты. Здесь наверху горела одна‑единственная электрическая лампочка, которая решительно не выполняла поставленной перед ней задачи освещать коридор, и тот желтоватый свет, который она излучала, скорее лишь подчеркивал темноту, нежели высвечивал цвета, формы и тени. Едва мы вошли в коридор, в двери своей комнаты появилась Элен, как будто она только и делала, что поджидала нас и прислушивалась к нашим приближающимся шагам, и я инстинктивно отдернул руку, которой только что пытался грубо ударить Карла между лопаток, чтобы он двигался быстрее. В правой руке она держала большой кухонный нож, который давеча Юдифь разыгрывала между нами посредством спичек.
– Что вы там так долго копались? – рассерженно набросилась на нас докторша. – Черт возьми, я уже начала беспокоиться!
– Франк некоторое время не мог решить, пытать ему меня или просто прикончить, – ответил Карл, не успел я открыть рот, чтобы ей ответить. Внезапно его колени перестали дрожать, а его голос больше не казался неуверенным или испуганным. Похоже, он явно рассчитывал на содействие и поддержку Элен. Я раскаялся, что не использовал оставшийся скотч для того, чтобы соорудить ему внушительный кляп. Он пытается посеять раздор между нами, в этом я не сомневался, и, похоже, ему, как назло, это удалось: некоторое время Элен в замешательстве смотрела то на хозяина гостиницы со связанными за спиной руками, то на фашистский кинжал в моей руке, затем на ее лице появилось выражение сочувствия и, как мне показалось, гнев, затем повелительным движением руки она пригласила нас в комнату, которую она раньше делила со Стефаном и где теперь они с Юдифью дожидались нас.
Когда я проходил мимо нее, я заметил, как эта рыжеволосая бестия скользнула по моему лицу ледяным взглядом, и в первый момент я приписал ее очевидное недовольство моему излишне презрительному отношению к Карлу, но вскоре я поймал себя на том, что с самого первого мгновения, как я вошел в комнату, я уставился на разобранную постель, которая, как две капли воды, походила на ту постель, в которой я развлекался с Юдифью.
Стефан… А что Элен чувствовала к нему? Ей действительно нравились эти шкафообразные качки с коротко подстриженным бобриком волос, пичкающие себя исключительно анаболиками и сырыми яйцами, или он просто был для нее средством для достижения цели? А я? Любил ли я полных женщин, которые не носили лифчиков? Неужели мы все просто последовали этому немыслимому требованию старого поверенного в делах потому, что панцирь из гордости и самоуважения оказался на удивление тонким, как только оказалось, что ставка необычайно высока? Глядя сейчас на стоящую прямо передо мной Элен, я чувствовал себя проституткой.
На второй, узкой кровати лежала Юдифь. И не похоже было, что Элен ей сильно помогла. Она наложила Юдифи шину на предплечье, и кровь из раны больше не текла так сильно, но лицо было бело как мел. Крошечные бусинки пота на ее перепачканном кровью и пылью лбу говорили о том, что у нее, должно быть, есть небольшая температура, так как в комнате было не то чтобы особенно холодно, но и не тепло. Кроме того, ее взгляд был несколько мутным и застывшим.
Элен шумно вдохнула воздух через нос, когда мимо нее в комнату вошел хозяин гостиницы.
– Карл, тебе не помешало бы сходить в душ, – сказала она и незаметно отступила от него подальше.
Карл сконфуженно опустил голову и состроил такую гримасу, как будто Элен дала ему пощечину.
– Может быть, вы думаете, что мне приятно так пахнуть? – он снова перешел на плачущий тон и укоризненно приподнял свои связанные за спиной руки. – Но как я буду принимать душ в таком виде? И моя одежда безнадежно испачкана. Франк разыгрывает тут надменность, но, спорю, если бы он пережил то же, что и я, он тоже наложил бы в штаны. Вы даже не можете себе представить, что это такое!
– Мы посочувствуем тебе потом, когда нам не о чем будет больше беспокоиться, – холодно ответила Элен и коротким кивком указала на сумку Стефана, которая стояла открытая перед скромным одностворчатым шкафом, точно таким же, как стоял и в моей комнате. С последними словами ее голос стал пронзительнее, словно надломился: – Теперь он не станет возражать против этого.
Элен сжала губы в тонкую ниточку и торопливо повернула голову так, чтобы никто не видел ее лица. Она громко и глубоко вздохнула один, потом второй раз, и когда она снова обернулась к нам, она снова полностью владела собой – по крайней мере, внешне.
Юдифь, дрожа всем телом, скрючилась на кровати. Должно быть, температура была выше, чем мне показалось на первый взгляд, потому что ее начали мучить судороги, как при настоящей лихорадке.
– Что с Юдифью? – спросил я, оборачиваясь к Элен. – Почему ты ее не лечишь?
– Я перевязала руку, – деловито ответила докторша. – Но прежде, чем я осмотрю ее подробнее, мне нужно, чтобы она помылась. Но она слишком слаба, чтобы самостоятельно принять душ. Помоги ей.
Я спросил себя, почему это Элен не использовала время, когда мы с Карлом находились на первом этаже, для того чтобы помочь Юдифи в душе, но ничего не сказал. В конце концов, это ничего не меняет, раз Элен решила поручить это мне. Это совсем ничего не меняет.
– Я не вполне уверена, но мне кажется, что она чем‑то заразилась, – продолжала Элен. – Одному дьяволу известно, какие бактерии содержатся в этом строительном мусоре. Очень странно, что она так сильно ослабла и у нее так внезапно поднялась температура. Это может, правда, быть следствием большой кровопотери, а кроме того, есть довольно большой процент людей, которые реагируют на стресс высокой температурой. Но у меня есть нехорошее предчувствие. Хотелось бы мне знать, что за опыты проводились в этих подвалах.
Элен вдруг снова стала усталой и истощенной. Ее явно утомила эта короткая речь, которую она только что произнесла, на какой‑то миг она просто уставилась на стену позади меня, ушла в себя, и казалось, она снова мысленно блуждает по таинственному лабиринту, а может быть, она вспомнила, как читала протоколы лабораторных исследований. Измерения окружности черепа, вспомнил я. Для чего этим исследователям понадобились сотни, может быть, даже тысячи измерений окружностей черепа? Я ничего не понимал. Элен же, напротив, в подвале производила впечатление, будто у нее появилась какая‑то смутная догадка, которую она не хотела или не могла высказать. Может быть, оттого, что она была слишком абсурдной, слишком бесчеловечной, слишком извращенной?
Элен опустилась перед разобранной узкой кроватью Юдифи и провела растопыренными пальцами по ее, хотя еще и влажным, блестящим шелковистым волосам.
– Не обижайся Карл, – бессильно вздохнула она, – но от тебя невыносимо воняет. Франк, пожалуйста, отведи его в душ.
– Но, ты же не оставишь меня снова наедине с этим палачом! – взмолился Карл, да и я было хотел возразить, потому что хотя мне и тяжело было выносить идущую от Карла вонь, мне все же казалось, что лучше в первую очередь позаботиться о Юдифи, чтобы Элен могла ее после этого обследовать и полечить. Но докторша перебила Карла и опередила мои возражения:
– Знаешь, Карл, ты не перегибай палку, – несмотря на свое истощение вдруг неожиданно резко, почти угрожающе заговорила Элен. – Уж не думаешь ли ты, что мы сейчас тебя развяжем и дадим просто смыться? Ты совсем нас за идиотов держишь?
Ах, вот, значит, как, довольно ухмыльнулся я про себя. Возможно, она пыталась, насколько возможно, дискредитировать Марию, поставить ее под подозрение только потому, что она ее до смерти ненавидела. А в действительности она имела в виду хозяина гостиницы. Элен бросила короткий взгляд на кинжал Наполы, который я все еще сжимал в своей руке, затем смерила престарелого хиппи презрительным взглядом.
– Если он еще раз попытается нас надуть, мне будет решительно все равно, вернешься ли ты из ванной с ним или без него, – сказала она, обращаясь ко мне, не сводя при этом холодного, жесткого взгляда ее светло‑голубых глаз с Карла.
– Да прекратите вы! – завопил толстый хозяин гостиницы, но на этот раз я не дал ему договорить.
– Прикуси язык, Карл, – сказал я скорее раздраженно, нежели с угрозой, подошел к сумке Стефана, поднял ее, еще крепче зажал кинжал Наполы в правой руке, указав кончиком лезвия на выход из комнаты. У меня не было желания препираться с Элен по поводу ее не самого, по моим понятиям, логичного плана действий. В конце концов, она врач и должна понимать, что делает, а если нет, то на ней лежит вся ответственность за ее организационные промахи.
– Пошли. Дорогу в душ ты знаешь, – сказал я.
Хозяин гостиницы сперва немного помедлил, но все же последовал моему приказанию. Я грубо толкнул его в плохо в освещенный коридор по направлению к душевой. Та необоснованная пылающая ненависть, которую я почувствовал к нему внизу, на первом этаже, иссякла, я, разумеется, был на него все еще сердит и не скрывал этого, но все же граничащий с кровожадностью садизм уже прошел и я уже не испытывал дикой потребности придушить этого толстяка, чтобы он наконец заткнулся. Вместо этого я заметил то, что обнаружил еще раньше, взглянув на Элен и на Юдифь: я безумно устал. Прошедшие часы (если уж быть совсем точным, оба последних дня, так как все началось еще с перелета через Атлантику) вымотали меня окончательно, исчерпав все мои физические и психические силы, и случилось это уже давно. И если я все еще мог владеть собой, то причиной тому были постоянные порции адреналина, которые вырабатывали мои железы в этой сумасшедшей обстановке, прогоняя его по всему моему организму.
Слабым движением кисти я нащупал старомодный черный выключатель на внутренней стенке душевой и включил его поворотом. Раздался легкий щелчок, эхом отразившийся от облицованных кафелем стен узкой комнаты, посередине которой стояла затертая, замусоленная деревянная скамья, которую я видел еще в слабом свете электрической лампочки под потолком коридора. Но длинная люминесцентная лампа – расположенная под самым потолком душевой комнаты, испещренным большими и маленькими трещинами, из‑за которых в некоторых местах отслоилась и отвалилась штукатурка, образовавшая тонкий слой белой пыли на полу, – так и не вспыхнула. Нам пришлось довольствоваться полоской слабого света, проникавшего снаружи и скудно освещавшего две огромные умывальные раковины, находившиеся вдоль стены, – размером со среднюю ванну, они были оснащены целой батареей кранов, – а также устроенные вдоль противоположной стены шесть ржавых душей на высоких изогнутых трубах.
Я схватил запястья Карла и разрезал кинжалом скотч. Было так темно, что я даже не мог видеть, не поранил ли я ему руки, и, наверное, именно поэтому хозяин гостиницы испуганно сжался, но мне было все равно. Когда я освободил его от оков, вспомнил, что оставшийся моток скотча я оставил лежать на кухонном столе. Тихонько выругавшись, я подтолкнул отвратительно вонявшего старого хиппи к душу.
– Давай, раздевайся, толстый! – грубо сказал я. Тот гнев, который прозвучал в моем голосе, относился скорее ко мне самому, нежели к нему, но ему незачем было об этом знать. – И лучше выброси свои шмотки сразу из окошка.
– Может быть, ты все‑таки выйдешь? – осторожно спросил Карл, ни на секунду не отводя своего взгляда от кинжала, зажатого в моей руке, как будто он обращался не ко мне вовсе, а к этому маленькому, но смертоносному оружию. – Мне… мне в душе нянька не нужна.
Я с вызовом шлепнул клинком по левой ладони.
– Здесь я решаю, что мне делать, – сухо сказал я.
Хозяин набрал воздуха в легкие, как будто собираясь с духом что‑то сказать, но не отважился возмущаться дальше. Он молча отвернулся от меня, снял свою смешную рубашку в рюшах, которая, даже не будучи запачканной кровью, была достаточно безвкусной. Под ней он носил тонкую нижнюю рубашку. Ну что ж, очень оригинально, подумал я про себя. Все выглядело так, как будто он носит нижнее белье из запасов своего отца. Должно быть, у него будет культурный шок, когда он после душа попытается надеть пожитки Стефана. Я представил его в облегающих лосинах и розовой майке‑борцовке и не смог подавить кривую усмешку. Бормоча что‑то себе под нос, хозяин гостиницы вышел из светового пятна в темноту, чтобы снять брюки. Должно быть, он проклинал своим плаксивым голосом бесконечную канитель жизни, но я не мог разобрать его слов. Наконец бормотание престарелого хиппи было прервано каким‑то металлическим лязгом и скрежетом.
– Черт! – выругался Карл. – Воды нет!
– Попробуй открыть другой кран, – уверенно сказал я.
Карл застонал. Что‑то тихо хрустнуло. Я не смотрел в его направлении, так как у меня не было никакого желания рассматривать жировые складки на его бедрах и его целлюлит даже в слабом свете, но мог живо себе представить, как толстяк сражается с очередным душем. Наконец раздался отдаленный булькающий звук. И в то же мгновение Карл отчаянно завопил.
– Дерьмо! – выругался он. – Вода ледяная!
В следующую секунду он, как ужаленный, выскочил в освещенную полосу и снова обратно. Он действительно страдал целлюлитом. Кроме того, на ногах у него были расширенные варикозные вены.
– Теплая вода не течет, – обескуражено простонал хозяин гостиницы. – Вода такая холодная, как будто она несколько веков простояла в цистерне, закопанной глубоко под землей.
– Мне кажется, Элен высказалась достаточно определенно. Ты не выйдешь отсюда, покуда ты будешь вонять как дерьмо, – я многозначительно поставил свою ногу на сумку Стефана, которая стояла передо мной на полу. – Полотенца я тебе не дам, пока ты не вымоешься. И сколько это будет продолжаться, зависит только от тебя.
– Скотина! – выругался Карл, какое‑то время помялся в темноте и продолжал изливать на меня не менее лестные замечания в продолжение всего времени, какое ему пришлось провести под ледяным душем. Должно быть, гнев придал ему смелости, или он ошибочно полагал, что там, стоя под душем, он застрахован от моего острого кинжала.
Я выглянул в коридор, так как мне вовсе не интересно было смотреть на него. Короткий взгляд, который я бросил на его бледное жирное пузо, живо напомнил мне ослизлые тушки жирных угрей, их распухшее, светлое, вонючее мясо. Я вспомнил одно воскресное утро из моего раннего детства, когда меня пытались заставить съесть угря. Мне стало противно до тошноты от жирного мяса, и я даже не мог встать, чтобы дойти до туалета. С тех пор никто не пытался заставить меня попробовать то, что я не хочу есть.
Шум падающей воды прекратился в то же мгновение, когда со скрежетом был завернут водопроводный край.
– Дай мне полотенце, – потребовал Карл. Я совершенно отчетливо слышал, как стучат его зубы. – А то я тут превращусь в сосульку!
– На твоем месте я бы не стал из‑за этого слишком расстраиваться, – ответил я и пинком отправил сумку Стефана поближе к душевой кабинке. Металлические пряжки и кнопки дорогой спортивной сумки заскрежетали по старому кафельному полу. В воздухе висел запах намокшей грязи, наверное, в старых канализационных стоках намокли и запахли многолетние наслоения.
Хозяин гостиницы с акробатической ловкостью подтянул сумку Стефана к себе в темноту, несколько мгновений порылся там и наконец что‑то вынул. Когда он вновь появился на освещенном участке душевой комнаты, он выглядел как некий комический персонаж: на нем был темно‑голубой спортивный костюм с белым кантом на рукавах и брючинах. Верхняя часть костюма была безнадежно велика ему в плечах и при этом так натягивалась на животе, что я боялся, что она вот‑вот треснет по швам, если ему придет в голову глубоко вздохнуть. Далеко не самые узкие брюки Стефана врезались в его задницу и подпирали его гениталии, но для нашего хиппи носить узкие брюки было не в новинку. Зрелище довершали растоптанные сандалии.
– Только ничего не говори, – мрачно пробормотал Карл. – Я и сам прекрасно понимаю, как я выгляжу.
Я, естественно, промолчал. Его вид был настолько комичным, что любое лишнее замечание с моей стороны могло превратить этот смешной момент в совершенно невообразимый фарс. Я молча подтолкнул ножом хозяина гостиницы к выходу в коридор и к комнате Элен, где докторша как раз поджидала нас, дрожа от нетерпения и сжимая в руке свой кухонный тесак. Юдифь все еще лежала на кровати, перепачканная кровью и потом, и часто дышала. Какая‑то презренная часть моей личности еще обладала солидной долей черного юмора, чтобы напомнить мне дешевый фильм ужасов, когда я вошел в пыльную комнату: вся сцена выглядела как цитата из «Крика» или еще какого‑нибудь ужастика. Элен с кухонным ножом, Карл в спортивном костюме, почти преувеличенно жуткая обстановка – все это было почти смешно, если абстрагироваться от двух вполне реальных трупов на первом этаже.
– Ну, наконец‑то, вы вернулись! – Элен, вздрогнув, слегка отступила в глубь комнаты. – Вы тоже слышали шаги? – взволнованно спросила она.
– Шаги? – Я совершенно не понимал, о чем это она.
– Там, в коридоре, – пояснила Элен. – Сразу, как только вы вышли.
Я покачал головой.
– Да ничего не было, – ответил я, стараясь придать своему голосу спокойный тон, что мне совершенно не удалось из‑за моего собственного, напряженного и меняющегося каждую минуту состояния. – Я все время стоял в дверях душа и мог видеть весь коридор. Если бы там кто‑то был, я бы заметил.
– Но я точно знаю, что мне не показалось, – настаивала Элен.
– А ты тоже это слышала? – я со вздохом обратился к Юдифи.
Элен была так возбуждена, что, даже если бы я ей показал цветную видеозапись всего, что происходило в последние полчаса в коридоре, она бы и мысли не допустила, что я могу прав. Юдифь слабо покачала головой. Все же, подумалось мне, сейчас она уже не так бледна.
«Чудненько», – подумал я про себя. У Юдифи лихорадка, а у Элен начались галлюцинации. Ее срыв во дворе уже во второй раз продемонстрировал нам воочию, как ненадежны ее твердость и непоколебимость и как непрочна ее защита, за которой она пытается спрятаться, но я хотя бы думал, что за такое короткое время с ней ничего не может случиться и я могу на нее положиться. И вот теперь на тебе!
Как будто прочитав мои мысли, Элен взглянула мне в глаза, требовательно и воинственно выпятив подбородок. Она явно нарывалась на ссору, но я не дам ей такой возможности.
– Может быть, там действительно кто‑то был, – примирительно сказал я и пожал плечами. – В конце концов, я должен был наблюдать и за Карлом в душе. Я не мог не спускать глаз с коридора все время, а если учесть его постоянную болтовню и представление, которое он мне там устроил, я не заметил бы и бегемота, даже если бы он танцевал у меня за спиной.
Несколько мгновений Элен казалась смущенной, возможно, она была разочарована, что ей не удалось организовать стычку и таким образом сбросить напряжение. Мое последнее замечание сделало такое развитие событий невозможным. Следующие ее слова укрепили меня в моем мнении: она попыталась спровоцировать меня с другой стороны.
– Придется тебе сходить в душ еще раз, – сказала она, заметно наморщив нос. – Ты выглядишь так, как будто тебя недавно вырвало, и пахнет от тебя соответственно. Сплошная грязь и кровь. И Юдифь возьми с собой. Ей понадобится помощь.
Похоже, Юдифь так же отчетливо, как и я, чувствовала, что Элен ждала только того, что один из нас даст ей отпор, разгорится ссора, возможно, она была просто слишком слаба, чтобы возражать на хамское, начальственное поведение Элен. Так или иначе, с шумным вздохом она поднялась на постели. Ее ноги сильно дрожали. Одна мысль, что мы можем удалиться с ней в душ, взволновала меня. Ее слабость и беспомощность, тот факт, что несколько мгновений она будет полностью в моем распоряжении, возбуждал меня.
Я испуганно отвел от нее взгляд. Черт возьми, это на меня не похоже! Это снова был тот отвратительный маленький садист, который только что пытал на кухне Карла! Ни разу за всю свою жизнь у меня не было таких извращенных фантазий, и я чувствовал себя почти насильником, хотя еще даже не дотронулся до Юдифи. Она была привлекательной женщиной, хотя у нее и было несколько лишних килограммов, это не вопрос. Она не была такой холодной красавицей, как Элен, она была намного женственнее, и именно это меня волновало. Это был максимум того, в чем я готов был себе признаться.
– Оставь кинжал здесь, – настойчиво проговорила Элен.
– Но, в конце концов, я не арестант, – возмутился Карл, указывая на кухонный тесак в руке рыжеволосой докторши. – Два ножа, чтобы держать меня под контролем! Черт возьми! Да перестаньте же вести себя так, как будто имеете дело с киллером! Это явно кто‑то другой. Может быть, Мария, может быть, кто‑то, о ком мы даже не догадываемся и кто получает какое‑то патологическое наслаждение, мучая нас. Когда он нападет в следующий раз, я вам еще пригожусь.
Я положил кинжал на письменный стол под слуховым окном.
– Знаешь, я давно уже не верю ни в Санта‑Клауса, ни тем более в такие сказки, которые ты тут рассказываешь, – сказала Элен с циничной улыбкой. – Сядь на постель и заткнись. А на тот случай, если ты думаешь, что тебе удастся легко справиться со слабой женщиной, напоминаю тебе, что я хирург, и только в области твоего торса знаю минимум семь точек, ранение в которые приводит к смерти в течение одной минуты.
Я улыбнулся. Это был уже не первый раз, когда наша докторша начала развивать эту тему, но теперь мне было совершенно очевидно, что она снова освоилась в той роли, которая шла ей больше всего, и, преодолев приступ паники, опять была в превосходной форме.
Словно побитая собака, Карл поплелся к стоящей напротив постели и тяжело плюхнулся на нее.
– Вы еще увидите, что вы не того опасаетесь, – мрачно пророчествовал он. – Но будет уже слишком поздно.
Пошатываясь, Юдифь подошла ко мне, обняла меня одной рукой за плечо и оперлась на меня. Так мы вышли в коридор. Может быть, это и некорректно, но у меня было подозрение, что она была вполне в состоянии передвигаться самостоятельно и вовсе при этом так не шататься, мне показалось, что она притворяется, чтобы иметь возможность прижаться ко мне. Но, даже если это было и так, буду честен: мачо во мне был удовлетворен. Это придало мне сил.
Я проводил Юдифь к ней в комнату, чтобы она взяла из своего чемодана одежду. И только в то мгновение, когда мы вошли в маленькую интернатскую комнату и я инстинктивно бросил осторожный взгляд в тень за дверью, я вдруг осознал, что совершенно безропотно и безоговорочно позволил Элен разоружить меня. Почему, собственно, она так настаивала на том, чтобы я оставил кинжал у нее? Карл был совершенно прав, когда заметил, что это просто смешно охранять его, вооружившись сразу двумя ножами, один из которых длиной почти в локоть. Хирург она или нет, я все равно сомневался, что она была в состоянии напасть в случае необходимости на Карла сразу с двумя ножами. А что, если она подозревает меня в убийстве Стефана и Эдуарда? Но это же полный абсурд!
Но что бы ни побудило ее отнять у меня кинжал, это привело к тому, что я теперь был совершенно безоружен и почувствовал себя вдруг беззащитным. Если убийца, которого мы ищем, притаился где‑то здесь, мы полностью в его власти. Мы были одни! Разве там, на кухне, мы не договорились о том, что не будем больше предоставлять преступнику такой возможности, а будем все время держаться вместе? Почему я об этом сразу не подумал и не попытался настоять на другом решении, ни когда докторша оставила нас с Карлом наедине на первом этаже, ни позже, когда она отправила нас с ним в душ. А что, если Элен сама…
Надо бы мне прекратить размышлять над этим, как‑то отключиться. Все равно ничего путного из этого не выйдет. Она боялась Карла, только и всего, и только об этом она думала, когда попросила меня оставить ей кинжал, хотя у нее уже был кухонный нож. Я должен сохранять спокойствие и не допускать, чтобы слепая, совершенно необоснованная, по крайней мере, в данный момент, паника проникла в мое сознание.
Умозаключения, которые я только что произвел про себя, напугали меня. Тот факт, что я оставил у Элен оба клинка, могло стать вопросом жизни и смерти. Это был уже не первый раз, чтобы убийца подкарауливал именно такую ситуацию, какую устроила теперь наша докторша, чтобы напасть на одного из нас и убить, более того, тем же оружием, которое только что Элен отобрала у меня. Может ли это быть всего лишь совпадением? Может быть, она попросила меня отдать ей кинжал, потому что у меня мог быть один из тех овощных ножей, которые мы взяли в кухне? У Элен была возможность бегом подняться на кухню и убить Эда, когда обрушился потолок в подвале. И, возможно, то, что случилось с ней во дворе, было вовсе не острым приступом паники, а отвращением от содеянного, муками ее собственной совести. И не слишком ли услужливо она предложила хозяину гостиницы шмотки Стефана? Одежду мужчины, с которым она спала, смерть которого тронула ее так глубоко, что она превратилась в дрожащего заморыша, стоило только Эду косвенно обвинить ее в этой смерти? Мог ли тот намек на ее способности как хирурга ранив, ее настолько серьезно, что она потеряла контроль над собой? Или ковбой Эдуард своим выпадом попал в самую точку, и в действительности она была виновата в смерти Стефана гораздо больше, чем мы все полагали? И, может быть, то смущение, с которым она рассматривала шмотки Стефана, когда мы были в комнате, было лишь притворством?
И что теперь? Докторша осталась с Карлом наедине. Она вооружена (кинжалом Наполы, оружием, которое уже принесло смерть двоим из нас!), и нет ничего проще для нее расправиться с толстяком всего за несколько секунд, так что до нас не донесется ни одного звука. Что она там сказала? Что только в области торса знает как минимум семь точек, один укол в которые может убить. Это была лишь угроза или еще и объявление? Что, если она собирается рассчитаться с Карлом в наше отсутствие, а затем, дождавшись, пока мы с Юдифью, обнявшись, встанем под душ, подкрадется сзади и всадит нам клинок в спину? И прежде чем мы осознаем, что случилось, умрем от отказа какого‑то важного органа или просто от кровопотери? И даже если мы заметим, что она приближается к нам, мы все равно будем перед ней беззащитны, потому что есть только один вход в душ, никакой надежды на побег, если этот вход будет загораживать она с двумя ножами в руках.
Но почему же тогда, если она убила Эда, она оставила жизнь Карлу? Я снова спрашивал себя, не может ли она быть с ним заодно? Красавица и чудовище… Мысль была настолько абсурдной, но если я чему‑то в своей жизни и научился за последние часы, так это тому, что нет ничего невозможного.
– Чему ты улыбаешься? – спросила Юдифь. Она взяла из чемодана платье, трикотажную куртку и полотенца. Нижнего белья я не заметил. Возможно, оно спряталось среди другого белья, подумал я, но потом решил, что я бы не мог не заметить, по крайней мере, бюстгальтера, если бы он был среди другого белья и полотенец. Черт, ну почему я не могу быть таким холодным и невозмутимым, как мне бы хотелось, эдаким мачо?
– А я улыбался? – переспросил я, качая головой, виновато глядя в пол. Если я сделал это, наверное, у меня были на то причины, хотя я этого даже не заметил. – Я… хм… да нет.
Да черт возьми! Еще мгновение назад у меня была такая чудесная возможность что‑то такое выразительное сказать, и что я сделал? Я переминался с ноги на ногу, как будто мне вдруг очень захотелось в туалет, и бормотал какую‑то нечленораздельную чушь!
– Я просто думал, что бы мне надеть. Понимаешь, я взял с собой не так много белья. Я подумал, раз мы все равно здесь всего на одну ночь… – лгал я, проклиная себя за этот нечленораздельный лепет. Поздравляю, Франк, пронеслось у меня в голове. Теперь ты ведешь себя не только как прыщавый подросток у двери эротического магазина, но и еще объясняешь во всех подробностях, что ты такая свинья, что ничего особенного не находишь в том, чтобы минимум два дня ходить в одной и той же одежде. Браво, молодой человек, именно это и любят все женщины. Расскажи еще ей о своих проблемах с пищеварением и о твоем слабом желудке!
Юдифи хватило ума не высказывать, что она обо мне в этот момент определенно подумала, она лишь перестала так тяжело опираться на мое плечо, как раньше, когда мы вошли в нашу комнату и я начал копаться в своем белье, которое взял с собой. Вдруг Юдифь засмеялась, подошла к моей сумке и кончиками пальцев выудила из сумки нечто, в чем, к своему стыду, я признал память о давно прошедшей любви, подарок студентки факультета германистики, имевшей свое собственное представление о колористике: ярко желтые боксерские трусы с яркими аппликациями в форме кенгуру.
– Маразм, – с ухмылкой сказала Юдифь, расправляя указательным пальцем вытянутой руки заинтересовавшую ее принадлежность моего гардероба. Она уже не казалась слабой, ее не лихорадило. – Мужчины – это неизведанный космос. До сегодняшнего дня я даже не догадывалась, что на нашей планете существует нечто подобное.
– Это подарок… Ничего подобного я бы никогда не купил, – смущенно пробормотал я и схватил трусы, чтобы засунуть их обратно поглубже в сумку, но Юдифь, желая меня подразнить, улыбнулась и спрятала трусы себе за спину.
– И все‑таки ты их носишь, – мотая головой, проговорила она. – Должно быть, это была настоящая любовь.
Несколько мгновений я смотрел на нее, испытывая смешанные чувства стыда и удивления. Лукавая улыбка восхитительно шла к ее лицу, а ее груди, которые выглядывали из выреза ее футболки, теперь, когда я подошел так близко к ней, нельзя было не заметить. И все‑таки я был ей благодарен за то, что она не сделала такой лежащий на поверхности вывод, что я носил эти жуткие шорты не из‑за безумной любви к Изабелле – так звали мою добровольную благодетельницу, – а из‑за того, что мои собственные запасы нижнего белья были очень скромны, – или, во всяком случае, не стала высказывать очевидное.
«Чушь, безумие, нонсенс», – говорил я про себя. Я еще ни разу не встречал женщины, у которой недоставало бы нижнего белья, и мне казалось абсолютно естественным, что ни одна женщина, принадлежащая современному западному обществу, вообще не может представить себе такого бедственного положения.
– Поможешь мне? – Юдифь прислонилась к стене, примирительно улыбнувшись, протянула мне боксерские трусы и смущенно отвела от меня взгляд. Очевидно, она только что заметила, что уже некоторое время перестала изображать слабость и беспомощность. – Боюсь, у меня все еще слабость в ногах, – проговорила она.
Она что, кокетничает со мной? Это выглядело именно так, но я не мог этому поверить. Я быстро схватил свои шмотки, взял у нее из рук трусы, но лишь затем, чтобы бросить их на пол, и обнял ее рукой. Тепло ее тела действовало одновременно расслабляющее и возбуждающе. Почему я никогда раньше не встречал такой женщины, как она? Она не была внешне красавицей, но она была ею внутри. Женщина, которая вопреки своему очаровательному озорству и почти детской наивности излучала такую женственность и зрелость, какой я еще не встречал и даже не мог себе вообразить, а уж тем более в таком безумном сочетании. Я был в состоянии представить себе, что моя жизнь могла протекать совершенно по‑другому – быть более упорядоченной, более положительной, но все же, несмотря на это, не омраченной скукой и буржуазной пресыщенностью, которых я так сильно боялся и которых я так старательно избегал всю свою предыдущую жизнь, особенно во времена моих юношеских приключенческих иллюзий.
– Ты можешь мне помочь?
Мы подошли к душевой, Юдифь облокотилась на одну из раковин и с трудом расстегнула свою блузку, но не сняла ее. Элен перевязала ей руку ремнем, и ей должно было быть по‑настоящему больно. Очевидно, рана на ее руке снова начала ее беспокоить. И тем не менее, она смущенно улыбнулась.
Я подошел к ней и медленно кивнул, но не смог произнести ни звука своими внезапно пересохшими губами. Мой язык стал невероятно шершавым, как только я понял, что Юдифь непременно увидит, насколько мне нравится помогать ей при раздевании и мытье, и, хотя я совершенно четко осознавал неуместность в данный момент каких‑то эротических мыслей, мне было невероятно тяжело скрывать мое возбуждение и происходящие от этого электрические мурашки в нижней части моего тела. Я осторожно сдвинул тонкую ткань с ее плеча. Как и вечером, когда она, вооруженная двумя банками колы, возникла на пороге моей комнаты, и мы стали ближе (ближе? да просто близки, черт возьми!), под блузкой по‑прежнему не было бюстгальтера, а может быть, у нее его вообще не было, пронеслось у меня в голове. Я был смущен и хотел отвести взгляд в сторону, но не сделал этого, так как заметил, что Юдифь тоже заметно возбуждена. Ее соски соблазнительно напряглись, а дыхание заметно участилось. Но, может быть, это произошло только от холода в облицованном кафелем, не отапливаемом помещении? И я решил сдерживаться. Пока.
Юдифь протянула здоровую руку и несколько неуклюже провела по моей щеке.
– Мне бы хотелось познакомиться с тобой при других обстоятельствах, – тихо проговорила она, пожимая только здоровым плечом, чтобы не причинять себе лишней боли. – Все так запутанно… так бессмысленно… Я не имею в виду смерти. Еще до того, как все началось. В некотором роде все это по приказу… И несмотря на это…
Она растерянно помотала головой и бросила на меня взгляд, как будто хотела попросить меня найти правильные слова для того, что она хотела выразить. Яне мог доставить ей этого удовольствия, хотя мне бы этого очень хотелось. Я очень хорошо понимал, что она имела в виду, но мне так же трудно было это высказать, как и ей, потому что у меня по‑прежнему было такое чувство, как будто рот мой набит соломой – и в данный момент я был этому даже в некоторой степени рад, потому что в противном случае я бы зацеловал Юдифь, как мартовский кот. Поэтому я только согласно кивнул, что далеко не означало, что я с ней совершенно согласен. При других обстоятельствах я бы вообще не обратил внимания на такую женщину, как Юдифь. Мне всегда нравились женщины типа Элен, безупречных форм и уверенные в своей женской привлекательности. К сожалению, таким женщинам не нравились типы вроде меня, и все мои старания в очередной раз обворожить такую красотку каждый раз терпели крах. В стремлении заполучить такую женщину я не останавливался ни перед чем, диапазон колебался от дорогих автомобилей, от которых до сих пор остались непогашенные кредиты, до интимного пирсинга, который привел к мучительному недельному воспалению, прежде чем я наконец плюнул на те пятьдесят долларов, которые он мне стоил, и не удалил его собственноручно, терпя боль и обливаясь слезами. И я был практически уверен, что, несмотря на все мои безуспешные прошлые попытки, я бы мгновенно превратился в похотливую обезьяну, если бы Элен дала бы мне хоть малейшую надежду на взаимность, когда мы познакомились.
И вот теперь я стоял рядом с Юдифью, которая меня явно желала и очевидно сильно и приятно меня волновала, чувствуя себя при этом не в своей тарелке, и что я делал? Я думал об Элен и тысячах других красавиц! Я полный идиот и останусь таким навсегда, если не пойму; наконец, что лучше синица в руке, чем журавль в небе!
– Если и есть в этом аду что‑то хорошее, так это то, что я встретил здесь тебя, – прошептал я, и та часть моей личности, которой было наплевать на всякие там типы женщин, считала так совершенно всерьез. Если же это был всего лишь вежливый комплимент, при помощи которого я, грубо говоря, надеялся заполучить хороший секс, то это исходило от того поверхностного фантазера, которым я был до того, как очутился в крепости Грайсфельдена и которого я хотел бы оставить в этих развалинах, если когда‑нибудь выберусь отсюда. Мы с Юдифью подходим друг другу. Это химия, и это совершенно определенно. Это было причиной всех неудавшихся свиданий, всех то и дело происходивших межличностных конфликтов с девушкой по имени Изабель, которая в конце концов сбежала с каким‑то начинающим адвокатом.
– Я буду защищать тебя, – пообещал я. – Мы выберемся отсюда вместе.
Юдифь отвела взгляд. Либо я смутил ее, либо она не поверила мне. Может быть, я неосознанно все же бросал на Элен взгляды, которые выдавали мои обычные пристрастия? Может быть, Юдифь чувствовала, что она не является для меня олицетворением женского идеала, или просто она понимала, что она слишком полная, и ей просто не хотелось лишний раз убеждаться в том, что и я так думаю?
– Давай не будем ничего друг другу обещать на будущее, – тихо сказала она. – Это лишь мгновение. Мы должны…
Она беспомощно подняла плечи и тихонько всхлипнула. Вдруг она порывисто обняла меня за шею и поцеловала меня с такой страстью, как будто это была последняя возможность, которая ей представилась в жизни, или как если бы вся ее жизнь зависела от одного этого поцелуя. Казалось, ее усталость полностью прошла и она совершенно позабыла о ране на руке. Словно подростки в свою первую ночь мы начали торопливо и неловко срывать друг с друга одежду и застыли в крепком долгом объятии. Мы гладили друг друга руками, нам не нужно было слов, говорили только наши тела, наши поцелуи, наше дыхание. Мы хотели лишь ощущать наше возбуждение, наше взаимное удовлетворение, хотели дарить друг другу тепло и нежность, обрести чувство защищенности, мы забыли обо всем, что с нами случилось или еще могло случиться, и мы просто погрузились в пестрое сплетение самых различных, но очень приятных ощущений, во внезапное любовное опьянение.
Из этого опьянения меня вывел и вернул в действительность звук моего собственного голоса, отдавшийся от кафельных стен, это было последнее эхо нечленораздельного крика от полноты жизни, следом за которым я испуганно осознал, что меня должны были услышать и все остальные на том конце коридора. Шатаясь от изнеможения, я поднял Юдифь и, крепко обняв ее, держал так, совершая ритмичные движения своим корпусом. Затем я закрыл глаза, надеясь не упустить, ощутить хотя бы еще раз ту эйфорию, то чувство полной свободы, которое я познал только что. Мне хотелось урвать хоть несколько мгновений у этой действительности, у этой таинственной судьбы, которая притаилась где‑то в темноте старой душевой. Проснувшийся стыд лишь на мгновение уколол меня, вернув к действительности, но не погасил полностью возбуждения, которое охватило меня. Мои руки продолжали ощупывать ее мягкую, теплую кожу, с осторожностью и трепетом, как будто нащупали какое‑то хрупкое сокровище, нежное существо, к которому я хотел прикасаться, которое я хотел гладить, которому я хотел сделать что‑то хорошее, стараясь не задеть грубым жестом, не испугать или не повредить. Я ласкал ее упругие груди, кончики моих пальцев гладили ее тело, скользнули по твердому рубцу на ее животе. Мне хотелось бы узнать, когда все будет позади, откуда этот шрам, что с ней случилось, что перенесла моя маленькая, красивая девочка, моя пышечка, откуда появилась эта рана, кто в этом виноват, с кем я должен за это рассчитаться. Медленно, скользящими движениями я спустился вниз, чтобы ощупать то, что Франсуа Вийон в своей красивейшей балладе окрестил земляничными устами.
Мне бы хотелось вспомнить страстные строки баллады, чтобы тихонько нашептать их на ушко Юдифи. Мне хотелось, чтобы она была счастлива, только и всего. Мне хотелось выразить ворованными словами то, что я не мог сам сложить в рифму, хотелось разделить с ней свое счастье и свою боль, все, что у меня было, все, что дремало во мне. Мне хотелось, чтобы она знала, что я чувствую, чтобы она могла разделить это со мной, чтобы ей было так же невероятно хорошо, как мне в эти мгновения. Но мои губы молчали, и только мои руки говорили на языке любви, говорили настойчиво и страстно, так, как только руки могут говорить с телом женщины.
Юдифь отвечала мне поцелуями. Ее горячие губы ласкали мою шею и грудь, дрожа, прикасались к пупку. Мы снова выкрали у судьбы минутку счастья. Изможденные, мы дотащились, наконец, до душа, чтобы, насладившись любовью, на прощание встать под холодный душ.
Мохнатыми полотенцами, которые принесла Юдифь, мы насухо вытерли друг друга. И так как мы были очень мокрые, но не очень чистые, они превратились в подобие грязных половых тряпок. И мне показалось, что одним махом вся наша общность, вся наша связь исчезли, как будто все возбуждение, все стремление прикасаться друг к другу, осязать, ощущать друг друга на запах и на вкус смылись ледяной водой и стекли в канализацию. Умолкли голоса наших тел, или они говорили теперь на разных языках? Во всяком случае, теперь мы уже не понимали друг друга, как еще несколько минут назад, без слов. Юдифь отводила от меня взгляд. Я в замешательстве спрашивал себя, что я сделал не так, что нарушило нашу связь и что чувствовала теперь Юдифь. Я хотел сделать ей хорошо, не хотел делать ничего такого, что было бы ей неприятно и чего бы ей не хотелось. Она была счастлива еще несколько секунд назад, черт возьми! Мы должны быть оба счастливы, но я снова почувствовал себя не в своей тарелке.
Юдифь натянула на себя цветастое летнее платье, слишком легкое для этой ночи, и ее твердые соски, обозначившиеся под платьем, говорили о том же. Сверху она надела трикотажную куртку. Я с испугом обнаружил, что ремни, которые Элен использовала как шину, развязались во время наших страстных объятий, рана снова раскрылась и начала кровоточить. Может быть, этим и объяснялась внезапная перемена в отношении Юдифи ко мне и ей просто снова стало больно? Но это не объясняло ее холодности по отношению ко мне, почти сердито подумал я. Она могла бы просто подойти ко мне и попросить ее утешить и защитить. Я хотел бы это для нее сделать, и она должна была это чувствовать!
Я молча оделся и вернулся вместе с Юдифью в комнату Элен. Докторша встретила нас таким взглядом, который в мгновение ока заставил меня покраснеть от стыда, и я почувствовал жар на моих щеках.
– Make love, not war, – пробормотал Карл, поприветствовав нас двусмысленной ухмылкой и взглядом, в котором читалось нечто большее, чем просто ревность. Но мне вовсе не хотелось принимать это на свой счет. Я ничего не сказал, а молча опустился на одну из кроватей. Да пусть Карл и Элен думают, что хотят, в данный момент меня это совершенно не волновало. Гораздо больше меня занимало, что происходит сейчас в голове Юдифи, к тому же я был вынужден вернулся к жестокой реальности, в которой мы сейчас пребывали.
А Юдифь, казалось, не видит ни малейшей проблемы в создавшейся неловкой ситуации. Она сняла трикотажную куртку и сунула ее в руку хозяину гостиницы.
– Ну, теперь, ты обработаешь мою рану? – спросила она Элен таким тоном, как будто ничего не произошло.
На какое‑то мгновение Элен смутилась, но потом показала на белое полотенце, которое она расстелила на письменном столе под слуховым окном. На нем лежали несколько белоснежных тампонов, бинты и одни изогнутые ножницы, которые наводили на неприятные мысли, так же как изогнутая игла и маленькое веретено с намотанной на нем голубой нитью, в общем, веете вещи, созерцание которых наводит меня на мысль о том, что в ближайшие три‑четыре года я не стану обращаться к врачам, невзирая на то, как тяжело я буду переносить грипп или даже если надо будет запломбировать зуб мудрости. Я был немного удивлен тем, что все это имелось в стандартной аптечке первой помощи, а также той изобретательностью, с которой из имеющихся запасов и еще пары каких‑то предметов Элен так быстро состряпала практически хирургическую операционную. Единственное, чего мне недоставало, это сильнодействующего обезболивающего и стерильного шприца, которым можно было ввести его в вену.
– Мне не надо беспокоиться, что ты отключишься? – холодно спросила Элен, и я чуть было не помотал отрицательно головой, да вовремя спохватился, когда сообразил, что вопрос относится не ко мне, а к Юдифи.
– Что? – не поняла Юдифь.
Элен манерно закатила глаза.
– Ты не падаешь в обморок при виде своей крови? – раздраженно спросила она.
– Ну, тогда бы я еще на кухне не смогла держаться на ногах, когда зажгли свет и я увидела, что случилось с моей рукой, – ответила Юдифь внешне невозмутимо, но мне показалось, что я заметил, как на мгновение ее взгляд испуганно остановился на острой, блестящей игле. На этот аргумент возразить было нечего, я был практически уверен, что она говорит правду. Но также было ясно и то, что она в последнюю очередь задумывается сейчас о своей способности спокойно видеть собственную кровь.
– Н‑да, – протяжно произнесла Элен. То ли она хотела помучить Юдифь, то ли действительно думала, что имеет смысл раздуть до невозможности ее страх перед тем, что ей предстоит, чтобы она при каждом движении врача готовилась к чему‑то худшему и в результате испытывала облегчение, когда небольшая операция не оправдает ее самых худших опасений?
– Просто удивительно, как сильно иногда кровоточат такие небольшие раны, – пояснила Элен. – Как будто больной побывал на скотобойне. Я работаю в операционном блоке уже больше семи лет, но не перестаю удивляться, как кровава эта профессия.
– Да что ты хочешь этим сказать? – вскипела Юдифь.
– А что? – Элен как будто удивилась. – А ты как думаешь, что я могу этим сказать?
Да, она хотела помучить Юдифь. Я поймал крошечный, довольный блеск в ее холодных голубых глазах. Что это значит, черт возьми? У нас полно других забот, и мы не должны психологически давить друг на друга. Ну хорошо, я повел себя с Карлом на кухне ничуть не лучше, но это совсем другое, у меня все‑таки была цель…
Стоп, пронеслось у меня в голове. Может быть то, что делала сейчас эта рыжая бестия с Юдифью, что она сейчас говорила, что она сейчас будет делать с ее рукой, – это то же самое, что я тогда на кухне делал с Карлом. Возможно, то, что заставило Элен играть эту роль, вовсе не было садистской жестокостью, а лишь необходимостью немного попытать Юдифь, потому что она подозревала ее так же, как я прежде (и все еще в какой‑то степени теперь) подозревал Карла.
– Я могу подтвердить, что Юдифь была придавлена опорной балкой – наобум ляпнул я. – Она просто была не в состоянии подняться в кухню.
– А я этого и не говорила, – вызывающе парировала Элен, но мышцы ее лица слегка дрогнули, и я понял, что попал в точку. – Я всего лишь сказала, что меня каждый раз удивляет, как сильно кровоточат маленькие раны.
– Особенно, когда ранено горло, – мрачно добавил Карл.
Я заметил, как Юдифь взглядом попросила меня успокоиться. Она поняла то, что мне стало понятно, еще когда я поднялся сюда вместе с Карлом: толстый хиппи изо всех сил старается посеять между нами вражду, чтобы мы обратились друг против друга, а он воспользуется моментом, чтобы сбежать, даже если это не облегчит всерьез его положения. Любое слово, сказанное дальше в этом споре, только усугубит разлад.
– Знаешь, Карл, не путай мое снисхождение с доверием. Если я сомневаюсь в личности виновного, это еще далеко не означает, что я тебе доверяю, – Элен повернулась к хозяину гостиницы и смерила его презрительным взглядом. От ее внимания также не ускользнула неудачная попытка Карла натравить нас друг на друга, и она сделала из этого свои выводы. «Поздравляю, толстячок», – довольно подумал я про себя, пока Элен продолжала говорить. Это был классический гол в собственные ворога. – Знаешь, Карл, по‑моему, многовато косвенных улик, которые говорят против тебя.
Она жестом показала Юдифи, чтобы она опустилась на свободную кровать, извлекла из аптечки первой помощи пару стерильных перчаток, взяла иглу и ловко продела в нее голубую нить.
– Ну, например, тот факт, что все мы встретились в твоем ресторане.
– Но это единственное заведение в поселке! – раздраженно ответил Карл. – Где бы еще могла состояться встреча?
– А еще то обстоятельство, что ты уже давно работаешь привратником здесь, в крепости, и должен знать хозяев этого замка. Что ты обманывал нас, пока это было возможно, – продолжала Элен, очищая рану Юдифи каким‑то алкоголем при помощи ватного тампона. – Думай о чем‑нибудь постороннем…
«Дорогуша», – мысленно добавил я. Она снова проглотила свое любимое обращение к Юдифи, спасибо Карлу. И если подозрение Элен все еще было направлено на Юдифь и она была готова мучить ее, пока та не скажет все, что Элен хочет услышать (точно так же, как было у меня с хозяином гостиницы), то своим дурацким замечанием он направил все ее недоверие в свою сторону.
– Сейчас будет небольшой укольчик, – неожиданно внимательным тоном Элен обратилась к Юдифи, которая, напряженно сжав зубы, кусала себе губу и скептически ловила глазами малейшее движение докторши не то чтобы со страхом, а с некоторым недоверием. Из голоса Элен исчез садистский оттенок, а взгляд ее был, насколько я мог это увидеть со стороны, уже не столь холодным и воинственном, а скорее спокойным и внимательным, так что он казался дружелюбным. – Чем сильнее ты сосредоточена, тем больнее тебе будет, – спокойно пояснила она. – Скажи, что ты думаешь насчет Карла? Любое отвлечение пойдет тебе на пользу.
– Да что же это? – Карл отступил на один шаг в сторону выхода. Я озабоченно поискал глазами кухонный нож или кинжал, но оба они лежали возле Элен. Карл мог воспользоваться паузой и кинуться из комнаты, но либо он был слишком труслив, либо у него было достаточно извилин в мозгу, чтобы понять, что лучше держать ответ перед докторшей, чем сделать ноги и тем самым автоматически сделаться главным подозреваемым. Он знал, что мы разорвали бы его на мелкие кусочки, как только поймали. Да он и не ушел бы далеко. Выхода из крепости не было, а кроме того, любой из нас в спринте был явно сильнее этого толстяка.
– Это что, трибунал с терапевтическим уклоном? – спросил он со смесью страха и гнева. Я видел, как у него на лбу и за ушами выступили крошечные капельки пота. – Что за игру вы трое затеяли? Я следующий в списке? Может быть, потому, что мой отец работал фотографом при нацистах? Ну да, сначала Эд, потом я – в этом есть своя логика!
– Что не укладывается в эту логику, так это то, что убийца, который разгуливает по этой крепости, закалывает Эда, а тебя оставляет в живых, хотя ты и был перед ним совершенно беззащитен, – возразила Элен.
Поведение Элен было какое‑то своевольное, вызывающее, показалось мне. Не то чтобы я испытывал сострадание к Карлу, напротив: то, что яростная ненависть, которая руководила мной еще на кухне, растаяла, вовсе не означало, что я симпатизировал обрюзгшему, длинноволосому хозяину гостиницы. Мне по‑прежнему было приятно его страдание, хотя и не в такой извращенной, как раньше, форме. Но эта странная противоречивая манера, в которой Элен одновременно лечила Юдифь и нападала на Карла, была весьма примечательной. Какую цель она преследовала? То ли она хотела всего лишь отвлечь Юдифь от боли, как она и заявила, то ли она преследовала другую, темную цель?
Проклятие, я снова начал подозревать всех и каждого. Было бы умнее, если бы мы все сплотились и сопротивлялись убийце, который где‑то снаружи следит за всеми нами. А может быть, он даже находится в этой комнате…
Карл совершенно беспомощно защищался от нападок Элен. Элен даже не смотрела на хозяина гостиницы, она целиком и полностью сосредоточилась на том, чтобы проколоть изогнутой иглой кожу Юдифи. С каждым новым уколом на светлой коже Юдифи выступили крошечные красные капельки крови. Юдифь держалась на удивление отважно. Она то и дело тихонько постанывала, а на лице ее застыла гримаса типа ничего‑особенно‑лримечательного‑не‑происходит, что явно говорило о том, что гениальная отвлекающая стратегия Элен не слишком удалась. Я удивлялся той силе, которую проявляет Юдифь в тот момент, когда без всякого обезболивания, простейшими средствами Элен оперирует ее в этой жалкой интернатской комнате, в то время как в коридорах этого замка безумный серийный убийца только и ждет момента, чтобы нанести еще один удар. Что касается меня самого, то даже звук бормашины у кабинета зубного врача способен вызвать у меня обморочное состояние, не говоря уже об игле, которая прокалывает кожу. Но Юдифь терпеливо переносила один укол за другим, с искаженным от боли лицом, но без всякого протеста, хотя мне при одной только мысли, что она должна чувствовать, когда Элен протягивает голубую нитку сквозь ее плоть, становилось плохо до тошноты. Карл все больше приводил Элен в ярость, хотя именно в этот момент она даже не смотрела на него, а целиком сосредоточилась на своей работе и замолчала. Вместо того чтобы повернуться и кинуться вон из комнаты, он в приступе отчаянной злости сделал шаг по направлению к женщинам. Я вскочил, схватил кухонный нож и встал между ним и женщинами.
– Успокойся, Карл, – сказал я, безуспешно стараясь говорить спокойным тоном. Если даже моя жалкая риторика не приведет к отступлению, возможно, его остановит хотя бы огромный нож, зажатый в моей руке. Он далеко не был атлетом, но при его солидной комплекции мне без оружия было бы невозможно его сдержать, если бы он действительно бросился на Элен и Юдифь.
Лицо Карла стало пурпурно‑красным, и, сопя от подавляемого с трудом гнева, он презрительно передразнил меня:
– «Успокойся, Карл, успокойся, Карл», – проговорил он. – И кто мне это говорит! Ты что думаешь, я забыл, как ты издевался надо мной, мистер надсмотрщик? Я отлично знаю, кто следующий в вашем черном списке!
– Не болтай ерунды, – ответил я на его неуклюжее обвинение, отворачиваясь от Юдифи, на которую я взглянул через плечо виноватым взглядом, когда Карл намекнул на пытки, которые я ему устраивал на кухне. Какой еще черный список? Это чистое безумие! Тот, на чьей совести эти убийства, безумец, который не станет вести дневники и записи, а просто тайком подберется к тому, кто даст ему такую возможность, не будучи никем замеченным. Единственное, чего я до сих пор никак не мог взять в толк, так это почему хозяин гостиницы все еще был жив.
– Не думаю, что убийца среди нас, в этой комнате, – твердо сказал я, но не могу сказать, что мои слова были для меня самого убедительными. – А вы что думаете?
Я рискнул бросить быстрый взгляд на Элен и Юдифь, стараясь не выпускать Карла из поля зрения. Элен вела себя так, как будто все это ее не касается, и совершенно спокойно со свойственным ей профессионализмом наложила последний шов на рану Юдифи и отрезала голубую нить ножницами. Что касается Юдифи, то, казалось, стратегия Элен наконец привела к желаемому результату: она почти не спускала глаз с Карла, как будто ждала, что он вот‑вот выйдет из себя и набросится на нее.
– Ну вот, готово, – Элен отложила ножницы, промокнула тампоном кровь с руки Юдифи и внимательно осмотрела результаты своего труда с удовлетворенной улыбкой. Я не мог присоединиться к ее гордости, так как с моей дилетантской точки зрения ее рана теперь выглядела куда опаснее и ужаснее, чем до этого. Края раны приподнялись, словно валик, кожа вокруг нее заметно натянулась, и мне вовсе не казалось, что имело смысл зашивать рану ради того, чтобы не появился уродливый рубец. Рана теперь выглядела так, что не верилось в желаемый успех.
Наконец Юдифь тоже отважилась бросить пугливый взгляд на рану, и, похоже, это не доставило ей удовольствия. Должно быть, она подумала то же, что и я.
– Завтра утром я снова осмотрю рану. А через неделю можно будет снять швы. – Элен сняла тонкие резиновые перчатки и несколько демонстративным жестом смахнула какую‑то грязь со своей все еще влажной блузки. – Теперь я приму душ. Я выгляжу так, как будто я принимала грязевую ванну, – решительно сказала она, укоризненно покачав головой, и со вздохом поднялась с края постели.
Я внутренне застонал. Только во мне начала просыпаться какая‑то симпатия по отношению к Элен, как последние ее слова все разрушили, и эта симпатия снова спряталась в глубинах моего подсознания. Пока она зашивала рану Юдифи и мило разговаривала с ней (во всяком случае, настолько мило, насколько позволяли их отношения), она казалась настолько взрослой и разумной, что не смогла бы добиться такого результата, даже если бы нарочно старалась. Я втайне удивлялся ее мастерству, восхищался ее спокойствием и находчивостью в такой трудной ситуации, и вот вдруг уже в следующую секунду она ведет себя как жеманная барышня, как будто мы находимся не в богом забытой, проклятой крепости, а в пятизвездочном отеле, где непременно следует сразу же переодеться, если ты хоть чуть‑чуть вспотел во время игры в гольф. В это время Карл сверлил нас по очереди взглядом, смысл которого я не очень‑то понимал. Его мясистые, слегка потрескавшиеся за последнее время губы растянулись в некое подобие улыбки.
– Лучше я уж помолчу о черном списке, – почти шепотом проговорил он. – Здесь мне нечего добавить.
– Потому что это совершенное безумие, – в раздражении простонал я.
– Ну да, конечно! – хозяин гостиницы издал какой‑то натянутый, язвительный смешок и начал дико жестикулировать руками, которые мне вдруг снова захотелось связать скотчем. Я подумал про себя, что при первой же возможности не худо было бы снова забрать скотч с кухни.
– Ах да, я же забыл, что вы все тут очень умные, – насмешливо продолжал Карл. – Поэтому вам запросто так вот пойти в одиночку в душ, когда там где‑то по коридорам блуждает убийца и…
– Намекаешь на то, чтобы я взяла тебя с собой, сладенький? – презрительно глянув на него, перебила его Элен. – Чтобы мы устроили там такую же веселую возню, как и наши товарищи?
Она схватила кинжал Наполы, и я почувствовал, как мои щеки во второй раз покраснели, да так, что приобрели почти фиолетовый цвет.
– Этому убийце не поздоровится, если он попадется мне, – сказала докторша настолько уверенным тоном, что это прозвучало почти хвастливо, что снизило мою симпатию к ней еще на несколько пунктов. – Стефан совершенно не ожидал, что ему грозит опасность, и у Эда не было никакой возможности защищаться. Я же, напротив, только и жду, что эта свинья как‑то проявится.
Не дожидаясь следующих наших возражений, Элен схватила маленькую стопку аккуратно сложенной одежды и полотенце, которые она, вероятно, подготовила во время нашего с Юдифью отсутствия и аккуратно сложила на постель, и исчезла за дверью. Ее шаги отдавались от голых стен, и, спустя несколько мгновений, мы услышали, как она заскрипела ржавым краном. Вместо того чтобы расслабиться, услышав, что отсюда можно абсолютно четко слышать каждое движение Элен, я почувствовал, как краска стыда, заливающая мои щеки, становится все сильнее, я ощутил жар. Я понятия не имел, насколько отчетливо отсюда слышно, что происходит в душе, да, пожалуй, и из кухни снизу можно было все расслышать. Я не знал, смеялись ли над нами во время нашего короткого приключения в душе Элен и Карл, или они испытывали лишь справедливое отвращение, представляя, как я в своей грязной, пахнущей рвотой одежде набросился на мою горящую в лихорадке, перепачканную кровью пышечку, но быстро решил не думать об этом дальше, чтобы на моих пылающих от стыда щеках не начали лопаться сосуды. Мы могли хотя бы прикрыть за собой дверь, проклинал я себя. Я повернулся к Юдифи и хотел что‑то сказать, как‑то загладить неловкость, и заметил, что и на ее щеках от смущения выступил яркий румянец. Тем временем Элен одолела, наконец, непослушный кран, и мы отчетливо услышали, как зашумела вода, бегущая по ржавым трубам и как сверху на белый кафельный пол полились ледяные струи воды. Карл первым нарушил молчание.
– Неужели вы и вправду так глупы, что верите ей? – заговорщическим тоном прошептал он, украдкой оглядываясь на дверь, как будто боялся, что в любую секунду докторша может появиться за его спиной, хотя было слышно, что шум воды еще не прекратился. – По сравнению с нами она выглядела как огурчик и вовсе не нуждалась в душе. Зачем же она пошла туда?
Он помолчал несколько секунд, как будто ожидая ответа на свой вопрос, и затем сразу продолжил свою речь, прежде чем Юдифь успела набрать воздуха, чтобы ответить ему.
– Спорим, она сумасшедшая и прячется сейчас где‑то в крепости, чтобы выждать удобный момент, чтобы покончить с нами по одному. Или у нее есть сообщник, с которым она сейчас встречается, чтобы решить, кого убить следующим.
– Умолкни, – сердито зашипела на него Юдифь. – Если кто‑то здесь и сумасшедший, то это ты. Ну зачем ей зашивать мне рану, если она собирается меня убить? В этом нет никакого смысла.
Хозяин гостиницы всплеснул руками.
– Да в том‑то и дело, что она хотела проявить милосердие специально, чтобы вы почувствовали себя в безопасности, – рассуждал он. – И ее план удался, во всяком случае, в отношении тебя.
«Не то, что твой, нацеленный на то, чтобы поссорить всех нас друг с другом», – презрительно подумал я про себя, но не решился высказать это вслух. Хотя бы один из нас должен сохранять выдержку.
– Я думаю, здесь есть разумное и простое объяснение, – спокойно произнес я. – Все‑таки она женщина, более того хирург. И это совершенно нормально принять после операции душ и иметь небольшой пунктик по части чистоты. Так сказать, сила привычки. И одежда у нее промокла. Кроме того, все мы слышали, что она именно в душе, поэтому не вижу причины впадать в панику. Мы услышим, когда она остановится.
– Мы лишь знаем, что кто‑то стоит под душем, – придирчиво возразил хозяин гостиницы.
Собственно говоря, он был прав, фактически мы слышали только, что вода падала на пол неравномерно, из чего можно было заключить, что под душем кто‑то двигался. То и дело шум воды ненадолго прерывался, затем снова слышался. Конечно, это мог быть кто‑то еще, ведь Элен мы не видели (о чем явно сожалел тот низменный подлец, с которым в последнее время мне часто приходилось сталкиваться в моих внутренних баталиях). В какое‑то мгновение я уже был склонен последовать за жеманной докторшей, чтобы убедиться, что она исполняет загадочный для нас, мужчин, женский ритуал очищения, но удержался от этого. Если Карл ошибается, то я буду просто стоять, как слабоумный крестьянин, который тайком разглядывает голую женщину в бане, и единственный, кто от этого выиграет, так это тот любопытный, что скрывается в каждом мужчине. Я не должен был впадать в детство и не хотел подыгрывать Карлу.
Ну и кроме всего прочего, был другой способ выяснить, где находится Элен.
– Элен? – громко крикнул я.
Никто не ответил. Я почувствовал, как у меня в животе замер ледяной комок.
– Она уже далеко! – торжествующе улыбнулся хозяин гостиницы.
– Вздор! – воскликнула Юдифь и решительно покачала головой. – Она просто нас не слышит. Она же под душем стоит, черт возьми! Кончайте болтовню и прекратите развивать свои теории тайных заговоров!
– Теории? – вызывающе проговорил Карл с противной улыбкой. – Неужели нападки Элен на меня окончательно запудрили тебе мозги? Да и кто из нас был способен так умело перерезать горло Эду, чтобы не запачкаться ни одной капелькой крови? Кроме того, у Элен была такая возможность уже потому, что вы оба были в это время еще в подвале. Может быть, она уже убила Марию, а теперь выжидает удобного момента, чтобы покончить с нами.
Я почувствовал, как слова Карла по капле вливают яд в мои уши и мои мысли. До сих пор он был моим единственным подозреваемым, первым кандидатом на вылет в моем списке, кроме того, после ужасной кончины Эдуарда он был наиболее противным для меня из всех оставшихся. И, тем не менее, я почувствовал, что я уже почти готов поверить ему. Аргументы Юдифи были как минимум столь же убедительны, как и его, и в его вину в двух предыдущих смертях мне верилось гораздо легче, чем в вину Элен, которую он пытался ей сейчас приписать. И, несмотря на это, мне вдруг живо представилось, что вовсе не Элен, а кто‑то другой стоял сейчас под душем, тот, кто заодно с Элен пытается играть с нами в какую‑то страшную смертельную игру. Тем временем смолк шум падающей на кафельный пол воды, и воцарилась зловещая тишина, которая в сочетании с русскими горками моих мыслей привела к тому, что у меня на спине и руках выступили мурашки и я покрылся ледяным потом.
– Вместо того чтобы нагнетать паранойю, нам лучше предпринять что‑то осмысленное и хотя бы осмотреть вещи Марии, – раздался трезвый голос Юдифи. Я был благодарен ей зато, что она отвлекла меня от этой абсурдной, сумасбродной идеи хозяина гостиницы, и я почувствовал себя дураком, что позволил ему увлечь себя хотя бы на несколько секунд. – Она знает о крепости больше, чем все мы. И, прежде всего, о том, что происходило здесь во времена Третьего рейха. И она притащила с собой целую кучу книг.
– Паранойя! – возмущенно фыркнул Карл. – Может быть, это игра моего воображения, что всего в нескольких шагах от меня зарезали Эда и его кровь брызнула мне в лицо? И Стефан с кинжалом в спине мне только приснился? Ну так разбуди меня, дорогуша! Я уже убедился, что все, что здесь происходит, тебя совершенно не волнует. Ты стонешь, как кошка во весь голос, развлекаясь в душе, при том что там, внизу, лежат два трупа, а где‑то в подвале рыскает убийца! Потаскушка! Я бы на твоем месте…
Это было уже слишком. Я со всей силы вонзил кухонный нож в столешницу рядом с собой, с воинственным криком бросился к хозяину гостиницы и схватил его за воротник темно‑голубого спортивного костюма. В сильном порыве агрессивного чувства я потерял равновесие и в ту же секунду наскочил прямо на его жирное тело, он с криком ужаса отшатнулся и с треском ударился о дверной косяк. Раздался тупой удар, и я услышал, как ударились друг о друга его зубы, но я нисколько не сожалел о той огромной шишке, которая, наверняка, у него после этого вскочит. Мне было этого мало.
Хозяин гостиницы был совершенно ошарашен, от ужаса и удивления он был не способен защищаться от моего нападения, он только инстинктивно заслонил лицо руками, что, однако, не могло помешать моей левой руке, зажатой в кулак, звонко ударить его прямо по морде. Я никогда прежде ни с кем не дрался, всю свою жизнь я был последним трусом, поэтому мой первый удар был довольно слабым и лишь задел правую щеку хозяина гостиницы. Но ради Юдифи я был готов в эту минуту позабыть о моей карьере труса и неудачника и доказать Карлу и себе самому, что в основе своей я цельная натура, терпение мое имеет свои границы и последствия этого могут быть ужасные. В слепой ярости я наносил удары то правым, то левым кулаком по вспухшему лицу Карла, с удовлетворением и граничащим с кровожадностью азартом я увидел, как потекла из его носа кровь и начал опухать левый глаз. Он назвал ее потаскушкой, он обругал ее так, как я бы не посмел назвать даже уличную проститутку в районе красных фонарей. Никто не может так бесцеремонно обращаться с моей маленькой Юдифью, ни один человек на свете, и уж тем более этот тупой толстяк, который отстал от общественного развития и человеческого прогресса минимум на четверть столетия! Я замахнулся согнутой в колене ногой, чтобы побольнее ударить его между ног, но в последний момент на моем корпусе повисла Юдифь, обняв меня сзади за грудь, и мощным рывком оттащила меня от жалобно скулящего хозяина гостиницы.
– Хватит, – ее голос донесся до меня как будто издалека.
– Грязная свинья! – Я попытался освободиться от ее рук, готовый снова броситься к толстому хозяину гостиницы и колотить его до тех пор, пока он, скуля, не начнет кататься по полу, да и потом еще добавить несколько ударов, да еще плюнуть ему в рожу. – Я заткну ему пасть, чтобы он никогда больше так не говорил про тебя, слышишь? Этот гадкий подонок, эта подлая, жирная тварь, да я его…
Задушу голыми руками, выпотрошу как жирного карпа, закопаю его в собственных внутренностях, хотелось сказать мне, но Юдифь перебила меня.
– Достаточно, – настойчиво повторила Юдифь, но я расслышал в ее голосе что‑то вроде восхищения, ну, как минимум, понимание. – Оставь его. Не трогай дерьма, и сам не испачкаешься. Он того не стоит.
– Да, стоило вас только оставить одних, как вы тут же вцепились друг другу в глотки, – это была Элен. Она вымылась, оделась и стояла теперь в дверях, окидывая меня оттуда взглядом гувернантки, которая застала своих подопечных, лакомящимися вареньем прямо из банки. – Ну прямо как в детском саду.
В охватившей меня беспощадной жажде разрушения я, казалось бы, должен был острее отреагировать на ее надменность и еще решительнее сбросить с себя сковывающие мои движения руки Юдифи, чтобы продолжить то, что я невольно вынужден был прекратить при ее появлении, но наша рыжеволосая докторша была в этот момент так бесстыдно хороша, что я не мог двинуться с места. Ее волосы были еще влажны и мокрыми прядями ложились на плечи, но это не портило картину, радовавшую мое эстетическое чувство. Напротив, это придавало ее безупречной красоте что‑то невыразимо трогательное, возможно потому, что это бессознательно напомнило мне про наш с Юдифью секс. На ней был темно‑синий костюм, который состоял из узкого, приталенного блейзера и мини‑юбки, которая едва доходила ей до середины колена и таким образом была ровно на том уровне, чтобы не выглядеть легкомысленно, но при этом поразительно сексуально. Ее стройные длинные ноги были одеты в черные колготки, которые ничего не скрывали, а лишь подчеркивали ее безупречно гладкую кожу без всяких шероховатостей и изъянов. Ее (несомненно, безупречно скроенные, как и все ее безукоризненное тело) ноги были обуты в пару изящных черных лодочек на шпильке, ходить на которых, как мне казалось, уже почти цирковое искусство. Белая блуза, которая была надета под блейзером, имела невероятно глубокий вырез и невольно привлекала взгляд, который, вероятно, я и бросил на нее в этот совершенно неподходящий момент, хотя всеми силами пытался его замаскировать.
– Ну, это уж как‑то слишком нарядно, – холодно прокомментировала Юдифь, все еще крепко обхватив меня. Я чувствовал, как ее мышцы напряглись еще сильнее, и мысленно взмолился, чтобы дамы не передрались, эта мысль позволила мне полностью обуздать свою агрессивность. Выходка Элен была настоящей провокацией. Я спрашивал себя, зачем она это делает и чего она этим добивается.
– Это мой прикид на оглашение завещания, – ответила докторша с надменной улыбкой. – Не могла же я, в самом деле, появиться там в джинсах и вязаном пуловере. И это, к сожалению, моя единственная чистая одежда.
Она бросила на Юдифь презрительный взгляд.
– В конце концов, не каждому дано одеваться у Альди и Лидла, если даже на распродажах бывает дороговато.
– Остается только сожалеть, что такой скверный характер не спрячешь даже под костюмом от Жиля Сандера, – язвительно парировала Юдифь, наконец расцепила свои руки и подошла, подбоченившись, к докторше, при этом каждая клеточка ее тела излучала вызов.
Элен оценивающе уставилась на Юдифь, как боксер, пытающийся оценить незнакомого противника. Тут ее взгляд уперся в бюст Юдифи, который четко вырисовывался под тонкой тканью платья. Она иронично приподняла одну бровь.
– Не любишь ничего прятать, дорогуша?
Ну вот, опять дорогуша. Подозрительно долго она не употребляла это словечко.
– Это в твоем стиле, как подросток демонстрировать все, что у тебя есть, а секс под душем, по всей вероятности, воспринимаешь как верх раскрепощенности? – Она посмотрела на Карла, презрительно наморщив свой прекрасный, ровный носик. – Примитивные кролики в стрессовых ситуациях плодятся особенно хорошо.
– Стоп! – вырвалось у меня, так как моя бешеная ярость схлынула почти так же быстро, как и появилась, и я в растерянности начал понимать, что мы, в сущности, делаем.
– Мы… мы должны прекратить это, – беспомощно простонал я. – Что происходит? Почему мы все ведем себя как кровожадные псы и все время нападаем друг на друга?
– Ну да, и это спрашивает самый благоразумный, – проворчал Карл, правый глаз которого за короткое время совершенно бессовестно отек, а из носа тоненькой струйкой сочилась кровь.
– Да это просто война миров, – ехидно ответила Элен и вызывающе задрала нос. – Это вечный спор хорошего вкуса и пролетарской безвкусицы.
– Ну хватит! – с напором сказал я. Я должен был изо всех сил сдерживаться, чтобы в следующий момент моя ярость не превратилась в слепое безумие. Что, черт возьми, скрывается в этой проклятой крепости, делая нас такими раздражительными и одновременно непредсказуемыми? Какое проклятие тяготеет над этими старыми стенами?
– Должно быть, было бы разумно, если бы мы все осмотрели вещи Марии, – попытался я применить ту же стратегию, которую до этого предложила Юдифь, так как мне просто не пришло в голову ничего другого. – Я уверен, что она знает больше, чем говорила нам.
– Ну да, а еще называл меня мародером, – пробурчал Карл. Вообще‑то я не припоминал, чтобы я так его называл, но я не стал вступать в дискуссию.
– Я вовсе не исхожу из того, что она мертва, – ответил я, отвернулся от него и обеих женщин и вынул нож, который я во время моей вспышки гнева вонзил в столешницу. Клинок так крепко засел в дерево, которое, несмотря на свой возраст, еще не прогнило, что, стараясь выдернуть клинок, я даже на мгновение испугался, что кончик обломится. Наконец, однако, мне удалось достать нож в целости и сохранности. Никто не проронил ни слова. В узкой комнате царило напряженное молчание. Краем глаза я заметил, что Элен с Юдифью продолжали обмениваться неприязненными, почти вызывающими взглядами. Одна искра, подумалось мне, и вспыхнет пожар.
– У кого‑то есть предложение получше? – спросил я, стараясь быть спокойным, что мне не слишком удавалось. – Я на все согласен, но думаю, что нам не стоит ни в коем случае разделяться. Как‑то надо протянуть до рассвета, не расколошматив друг другу черепа.
– А почему это ты так уверен, что именно утром придет подмога? – недовольно спросила Элен. – Почему, собственно, что‑то изменится, как только выглянет солнце?
– Нас хватятся, – уверенно сказал я, но даже в моих собственных ушах эти слова прозвучали неубедительно. По крайней мере, меня‑то не хватятся, во всяком случае, не так быстро. Мои родители давно умерли. У меня никогда не было ни сестер, ни братьев, не было даже сколько‑нибудь постоянной партнерши, которая стала бы обо мне беспокоиться. Все мое детство и юность я мотался то туда, то сюда, и не было ни одного интерната, в котором я прожил бы хоть сколько‑нибудь продолжительное время. Таким образом, я рано постиг, что, в конце концов, единственный человек, на которого я могу положиться, это я сам, ведь не мог же я бросить сам себя в беде, если мне пришлось бы в любой день опять паковать чемоданы. Я никогда не был очень уж общительным человеком, тем более что я довольно рано понял, что большинство дружеских связей были совершенно не состоятельны и не стоили затраченных усилий. Я был зверь‑одиночка, и немногие друзья, которые у меня были, строго говоря, вообще не заслуживали этого звания. В лучшем случае это были хорошие знакомые, с которыми я то там то здесь вел шальную ночную жизнь либо в Нью‑Йорке, либо в Бостоне, смотря где я в это время находился. Некоторые знали, что я уехал на короткий срок в Германию, чтобы через какое‑то время вернуться свежеиспеченным миллионером на персональном самолете, въехать с шофером на белом «кадиллаке» на виллу, которую я как раз присмотрел, чтобы купить. Иногда я не только был полным идиотом, иногда я вел себя и как довольно противный бахвал, если маячил какой‑то солидный куш, и в тот момент, когда я получил телеграмму о возможном наследстве, этот бахвал внутри меня как раз и проснулся.
– Всем бросится в глаза, если Карл не откроет утром свой трактир. А жители деревни конечно же знают, что ты подрабатываешь здесь, в этих катакомбах, смотрителем. Ну и кто‑то явится сюда посмотреть, не здесь ли ты, – начал я объяснять свою мысль, уговаривая, прежде всего, себя самого.
– Ты не забыл, что мы в Эйфеле, умник? – возразил старый хиппи. – Здесь не принято вмешиваться в дела соседей. Если я не открою «Таубе», все примут это как должное. Никто не начнет поисковой операции по этому поводу. Через три или четыре дня местные легавые, может быть, и начнут беспокоиться и пойдут посмотреть, не лежу ли я в своей спальне мертвый. Но с утра никто не станет меня разыскивать.
– А как насчет службы кейтеринга? – спросил я. Мой голос задрожал, и в нем появились почти плаксивые нотки, которых я безумно стыдился, но, тем не менее, не мог с собой совладать. – Как насчет этого кейтеринга, про который ты говорил?
Карл разочарованно пожал плечами.
– Я лишь говорил, что думаю, что фон Тун сделал заказ, – с ударением сказал он. – Да даже если он и говорил об этом, все‑таки фон Тун старый человек, практически дряхлый старик, как мне иногда кажется, и поэтому…
– Ты вовсе не это говорил, – сердито перебил я его, спеша остановить быстро охватывающее меня отчаяние, но тут меня перебила Элен.
– Так ты думаешь, что мы застряли здесь на несколько дней? – растерянно спросила она. Ее уверенность как рукой сняло. – Но ты же это не всерьез?
– Ах, извините! – наигранно прогнусавил хозяин гостиницы, скрестив руки на груди. – Я и забыл, что вы, городские, всегда правы. Но я здесь живу. И хорошо знаю своих земляков. Никто из них не станет спешить сюда, наверх, чтобы искать нас.
– Ну тогда нам придется сложить костер, – решилась Юдифь повторить сумасбродную идею Эда. – Огонь будет хорошо виден из деревни, и в скорости сюда прибудет команда спасателей.
– Ты действительно хочешь сидеть взаперти в этой крепости, охваченной огнем? – я попытался, закатив глаза, подчеркнуть нелепость этой глупой мысли, но вместо этого скроил нелепую глупую гримасу, которая только подчеркнула то отчаяние, которое внезапно начало охватывать и меня. Я проклинал мою чересчур бурную фантазию, которая тотчас подсунула мне зрелище пылающей крепости, разукрасив его ярчайшими красками и повергнув меня в сильную дрожь. – Крепости специально строились так, чтобы в них не так просто было проникнуть. Наша крепость, как и большинство из них, находится на горе, к ней есть только один подъезд, и он намертво блокирован. Ты можешь мне объяснить, как пожарная команда проникнет внутрь, если ворота забаррикадированы? А может быть, ты где‑то здесь видела пожарный гидрант? Если мы подожжем крепость, это может стоить нам жизни. Ты только посмотри на крыши! Они все деревянные. И все перекрытия сухи, как порох. Все это вспыхнет, как солома, а мы будем сидеть внутри и не сможем выбраться. Лучше предстать перед безумным киллером, чем самому себе мастерить костер для сожжения!
Карл согласно кивнул.
– Разводить здесь костер – это совершенное безумие, – заявил он. – К тому же в деревне нет пожарной команды, ее придется вызывать из соседних деревень. Кроме того, им придется завезти сюда огромный объем воды. И даже если пожарная команда будет невероятно быстро разворачиваться, крепость все равно сгорит быстрее, чем они смогут подать достаточно воды.
Элен снова попыталась воспользоваться своим мобильным телефоном. Мы молча наблюдали, как она нажимала крохотные кнопочки на панели, надеясь увидеть, как просияет надеждой ее лицо, когда наконец на другом конце провода возникнет чей‑то голос, которому она начнет взволнованно рассказывать, что случилось, чтобы наконец получить эту проклятую помощь. Но вместо выражения облегчения на ее лице возникло выражение фрустрации, оно помрачнело, и Элен сердито отбросила мобильник на кровать.
– Нет связи, – выдохнула она. – Это выглядит так, как будто кто‑то преднамеренно нарушил всякую связь с внешним миром. Я просто ничего не могу поделать. Номер высвечивается на дисплее – и только.
– В этой долине мертвая зона для радиосвязи, – со вздохом пояснил Карл с таким выражением лица, как будто хотел объяснить врачихе, почему по весне аист приносит детишек. – Здесь у нас у всех стационарная телефонная сеть.
– Но мы же здесь находимся на возвышении. И все равно связи нет. Это странно, – требовательно проговорила Юдифь, как будто качество приема радиосигнала зависело от высоты, на которой мы находились.
Хозяин гостиницы сменил свою расстроенную мину на невеселую улыбку.
– Но мы в Эйфеле, дитя мое. Здесь и часы тикают по‑другому. Мобильная телефонная сеть имеет здесь значительные пробелы, и только немногие безумцы пользуются здесь переносными телефонами.
– Ну ладно, оставим это, – решительно сказал я, пока Карл своим снисходительным тоном не спровоцировал новую ссору и Юдифь не поплатилась головой за отчаяние, которое, казалось, поглотило значительную часть ее немалого интеллекта. – Давайте все‑таки обыщем чемодан Марии. А после этого попробуем ее поискать.
– Обратите внимание на порядок действий, – вставил хозяин гостиницы. – Сначала осмотреть чемодан, а уже потом искать Марию, которую, быть может, именно в это мгновение настиг наш таинственный киллер. Ну конечно же чемодан важнее.
Спокойно, проговорил я про себя, как только вновь ощутил позыв изо всей силы вмазать ему кулаком в пасть, чтобы выбить передние зубы, чтобы, наконец, отбить у него охоту сеять вражду между нами, как только представлялась для этого благоприятная возможность. Я не должен был волноваться, так как не более чем несколько минут назад, я едва не убил его в состоянии аффекта. Нечто в этих мрачных застенках, эта омерзительная, холодная атмосфера разбудила во мне кровожадность, которая была мне совершенно несвойственна до этого момента. Конечно же я и раньше не раз размышлял в предположительном ключе, что жизнь, несомненно, стала бы куда лучше, если бы не было некоторых людей, например, вон той сморщенной старухи по соседству, которая не упускала ни одной возможности вызвать полицию ко мне домой, если у меня слишком громко играла музыка, или если я допускал непростительное легкомыслие после двадцати двух часов, громко стуча ботинками, бегать по деревянному полу моей однокомнатной квартиры. Или тех друзей из вывоза мусора, у которых что‑то по какой‑то причине заедало именно у нашего блока, и поэтому они опустошали именно мой контейнер так неряшливо, что практически каждое утро я должен был проходить мимо дурно пахнущей, несимпатичной кучи отходов, что превращало нашу улицу в свалку. Но я был совершенно уверен в том, что каждого из нас время от времени посещали такие мысли, которые мы вовсе не принимаем всерьез, и они нив коем случае не являются причиной, по которой следует пересматривать свою систему моральных и нравственных ценностей. Но тут все было совершенно иначе. Я мог представить себе во всех кровавых подробностях, как я вонзаю в жирное брюхо хозяина гостиницы один из ножей, с наслаждением проворачиваю его в ране, слушая его пронзительный крик, в то время как к моим ногам стекают его внутренности…
Нет! Опять началось! Я должен оберегать себя от таких мыслей, потому что это первый шаг по роковому пути, на котором я действительно мог причинить вред Карлу.
Я вышел из комнаты, надеясь, что по мне не видно, что мною двигало, на самом деле в это мгновение я просто бежал от самого себя. Мне хотелось немедленно искать нечто, что отвлечет меня от этих болезненных капризов моего сознания, и постарался сосредоточиться на мерцающем желтом свете одинокой электрической лампочки под потолком, который откидывал наши тени на стены и пол, когда мы поспешно направились к комнате Марии. Когда я уже почти достиг своей цели, я вдруг как вкопанный остановился и смущенно захлопал глазами. Дверь в комнату Марии была неплотно закрыта. Я напряженно попытался припомнить, была ли она заперта, когда мы с Юдифью возвращались из душа, но не мог в точности поклясться в этом. Сто процентов, что она не была открыта в тот момент, когда я проснулся в поту от своего первого сна и спустился к остальным на кухню.
Я осторожно осмотрел коридор. Все остальные двери были закрыты, как и прежде. Какое‑то мгновение я сомневался, не сказать ли об этом остальным, но все‑таки решил промолчать. Если кто‑то был в комнате Марии, это было даже к лучшему, что на нашей стороне был эффект внезапности. Я тихо подкрался к двери, пытаясь сквозь узкую щель взглянуть в комнату, но это мне не удалось. Я напряженно прислушался. Слава боту, что остальные в этот момент держали язык за зубами, подумалось мне. Но, как верно говорят, стоит лишь подумать о черте, как он уже здесь, так и в этот момент. Неожиданно Юдифь решила заговорить.
– Что‑то не в порядке? – смущенно спросила она.
Ну как тут не выйти из себя? Казалось, мы сознательно делали так, чтобы вставлять друг другу палки в колеса. Если кто‑то действительно был в комнате Марии, то Юдифь позаботилась о том, чтобы предупредить его. И если бы этого не сделала она, то, наверняка, об этом позаботились бы Карл или Элен, и тогда я бы уже не стал так сдерживаться и дал бы кому‑то из них как следует в зубы. Но с Юдифью мне не хотелось конфликтовать. Она была здесь единственной, кто мне нравился, и даже если время от времени она вела себя своеобразно, она была тем человеком, который, как я чувствовал, может быть, испытывает ко мне нечто большее, чем просто симпатию. На это явно указывало ее ревнивое отношение к Элен. У меня был горестный опыт полного одиночества, которое я чувствовал, когда Юдифь отвернулась от меня, и теперь я скорее сам себя укушу за задницу, чем допущу, что она снова перестанет со мной разговаривать и будет избегать близости со мной, если я скажу что‑то, что ее обидит.
Я крепче стиснул рукоять ножа и ударил ногой в дверь. Комната была пуста, но посередине ее стоял огромный чемодан Марии, он был открыт, и в нем в совершенном беспорядке валялись одежда, книги и толстые канцелярские папки. Здесь кто‑то побывал, пронеслось у меня в голове. Кто‑то копался в ее вещах, может быть, искал что‑то.
– Ну и неряха, – за моей спиной раздался голос Элен, но шутливый тон ей явно не удался. – Кто бы мог подумать, что она так неаккуратна? Скорее она производила впечатление очень аккуратной мещанки. Совсем как…
– Ты не могла бы не говорить о ней в прошедшем времени? – энергично перебила ее Юдифь.
Элен действительно замолчала, не упустив, однако, случая смерить Юдифь презрительным взглядом, прежде чем, как и мы с Карлом, повернулась к чемодану, не решаясь пока, однако, наклониться и начать копаться в вещах. Никто из нас не решался этого сделать первым. Мы молча встали полукругом возле массивного чемодана. Тот минимум хорошего воспитания, который был заложен в каждого из нас, помешал нам сразу схватить чужую собственность и начать ворошить интимные тайны, которые могли быть спрятаны там. Нам не было никакого дела до того, какое нижнее белье носила наша «серая мышка», предпочитает ли она трусики танга или обычные хлопковые трусики (что я подозревал), пользовалась ли она парфюмом, а если да, то какой марки, и какие секреты она доверяла своей подруге по переписке из Швейцарии. Наряду с тем, что мы искали (а что, собственно?), содержимое ее багажа, очевидно, могло бы ответить нам на те вопросы, которые никто из нас не имел права задавать. Я поймал себя на мысли, что в любой момент в дверях может появиться Мария, возможно, по закону подлости именно в ту секунду, когда кто‑то из нас вынет из кучи нижнего белья японские любовные шары или какую‑нибудь деталь интимного туалета, которая будет ей так же неприятна, как и мне мои ярко‑желтые боксерские трусы. Строго говоря, я мог бы вполне исходить из того, что ничего подобного произойти просто не может, так как, во‑первых, она была слишком скучным человеком, чтобы хранить в своем чемодане подобные неприличные вещи, а во‑вторых, потому, что она просто не может здесь появиться, так как она вообще уже давно мертва и лежит в луже крови где‑то в подземном лабиринте, а иначе почему же ее так долго нет?
А может быть потому, что она и есть убийца, которого мы ищем?
Карл был первым, кто откинул приличия и опустился на корточки, чтобы вытащить из чемодана книжку карманного формата Митчерлиха и Милка под названием «Медицина, лишенная гуманности». Под ним лежал белый, по всей видимости, совершенно новый том с иллюстрацией на обложке, на которой была изображена наполовину сгоревшая половинка какого‑то документа, и надпись: Блекер и Яхертц «Медицина в Третьем рейхе». Третьей книжки, которая торчала между черными колготами и узорчатой серой блузкой, я не мот хорошенько рассмотреть, но это и не требовалось, так как я узнал том, который уже частенько видел в книжных магазинах, еще до того, как перебрался в Штаты. На титульном листе был изображен шприц, который выразительно красовался на фоне написанного от руки списка имен. Это была книга «Нацистские доктора» Шарзаха.
– Необычный выбор, – пробормотал хозяин гостиницы, перебирая книгу Шарзаха и все остальные тома.
Я удивился про себя, как метко я еще раньше сравнивал ее чемодан со шкафом. В нем находилась половина, если не целая, книжная полка. Кроме книги Эрнста Клееса «Медицина Германии времен Третьего рейха до и после 1945 года» здесь была книга того же автора «Аушвиц», «Медицина национал‑социализма и ее жертвы. Лебенсборн и т. д.» Георга Лилиенталя, а также целая куча разных более или менее подробных научно‑популярных книг и фотоальбомов. Из всех книг сбоку торчали желтые, розовые и ядовито‑зеленые приклеенные бумажки, испещренные записями невероятно мелким и аккуратным почерком, если бы их сложить вместе, тоже получился бы целый роман.
Наконец я преодолел свою робость и наклонился за одной из книг.
Марк Хиллель «Лебенсборн», прочел я на иллюстрированной обложке, на которой была изображена головка девочки, под которой помещалась табличка, как будто это была фотография преступника, опубликованная с целью его поимки. Я раскрыл книгу на одной из страниц, отмеченной зеленой закладкой. Там находилась фотография дюжины маленьких детей, сидящих на клетчатом одеяле. Дети без родителей, найденные в одном из пансионатов Лебенсборна, гласила надпись под снимком. Я полистал дальше, пробежал текст глазами и со смешанными чувствами растерянности и омерзения узнал о детях, перевезенных в Третий рейх из Польши и Югославии только потому, что они «были арийского типа», об узнике концлагеря, который сообщал, как он участвовал в акции, когда из железнодорожного вагона в середине зимы выгружали более сотни грудных детей. Им пришлось трудиться в образцовом пансионате Штейнхеринг в Баварии, где не хватало персонала, чтобы справляться с потоком детей со всех концов рушащегося рейха, и что американцы даже не обнаружили ни одной медсестры, когда заняли пансионат. Мне попадались фотографии, на которых вплотную друг к другу лежали десятки младенцев в грязных пеленках, с лихорадочно блестящими глазами, плачущие, орущие, что каким‑то жутким образом напоминало птицеферму.
Выведение людей, пронеслось у меня в голове, желудок болезненно сжался, готовясь выкинуть наружу последнюю порцию желчи и желудочного сока. Боже ты мой, они разводили людей! До чего же плох был тот мир, в котором я жил, как глубока бездна, открывшаяся в истории моей страны! Я, как и все остальные, немало слышал о преступлениях, творившихся в Третьем рейхе, в выпускном классе написал об этом не одну контрольную работу, которые, впрочем, скорее проверяли способность запоминать длиннющие колонки цифр, дат и названий городов, так что я с ужасом заметил, что все это совершенно меня не коснулось, может быть, уже потому, что мой преподаватель истории скорее принимал во внимание спокойный сон своих подопечных, и пощадил меня и моих сотоварищей от созерцания таких картин, как эти. О тех ужасах, о которых повествовалось в этих книгах, о выведении людей на основании расистских принципов я не услышал ни одного словечка.
Я почти насильно оторвал свой взгляд от книги в моих руках, я вел себя при этом как при пресловутом эффекте автокатастрофы: картина, представляющаяся глазам зеваки, была ужасна, отталкивающа, отвратительна, и, тем не менее, он должен был смотреть на нее, может быть инстинктивно, оттого что то, что видит глаз и посылает в мозг, никогда не превзойдет ужас той фантазии, которая может разыграться, если не смотреть. Но на этот раз этот инстинкт мне не понадобился. Так далеко моя фантазия все равно бы не зашла.
Элен и Юдифь тоже взяли в руки книги, а Карл поднял красную канцелярскую папку. Как только хозяин гостиницы заметил, что я за ним наблюдаю, он отложил скоросшиватель и снова начал рыться в чемодане Марии. Я раскрыл папку и бегло пролистнул ее. Мне было страшно, что я наткнусь на еще более трагичные, бесчеловечные картины. Но в прозрачных файлах были аккуратно размещены фотографии, на которых были изображены светловолосые мальчики в форменной одежде Гитлерюгенда, которые маршировали с вымпелами.
– Кое‑что напоминает, – Карл бросил взгляд через плечо и состроил язвительную ухмылку. – Те милые скаутские снимки пятидесятых годов. Кажется, блондины особенно восприимчивы к этой арийской гадости.
Я почувствовал, что мой желудок снова болезненно сжался, и вновь ощутил у себя во рту вкус чистой желчи. Мои возражения застряли у меня в горле, и я просто не смог ничего вымолвить. Я никогда не был скаутом, внутренне протестовал я. Я уклонялся от выполнения воинской обязанности, я ловко саботировал смешную и, как мне казалось, уже давно устаревшую обязанность служить своему отечеству. Я не боялся ни лжи, ни любых уверток, чтобы избежать не только армейской службы, но и альтернативной гражданской службы. С этой целью я выучился симулировать самые абсурдные заболевания, потому что я никогда в жизни не опустился бы до того, чтобы вместе с несколькими сотнями тупых, налысо бритых взрослых детей маршировать плечом к плечу, подвергаться опасности, жить много месяцев в казарме в ужасной тесноте. Это все совершенно не по мне, хотя я и блондин!
Я отложил папку в сторону и достал из чемодана другую папку, на этот раз голубую, которая лежала внизу, наполовину заложенная нижним бельем (хлопковое трико, я верно угадал!). «Опыты над людьми» было написано аккуратным почерком Марии на обложке. Лучше было бы мне сразу отложить эту папку обратно в чемодан, подумал я, когда прочел это название, и перед моими глазами снова возникли картинки из фотоальбома про Лебенсборн. Но это означало бы, что на меня опять подозрительно глянул бы Карл и снова отпустил одно из своих нелестных замечаний. Я не понимал, почему я чувствую себя таким уязвимым перед Карлом, почему не даю ему отпор, хотя у меня был железный, неоспоримый аргумент, что не я сам выбирал генные комбинации, которые обеспечили мне цвет кожи, волос и глаз, я не заказывал себе в интернет‑магазине биотехники свой генетический материал. Не моя вина, что я соответствовал образцу арийской внешности, да это само по себе и не преступление. Но то, что я только что увидел и прочел, практически сковало мою речь, пробуждало во мне совершенно неоправданный стыд за то, что с большой вероятностью я связан отдаленными кровными узами с одним из тех сумасшедших, которые в своем тупом идеализме творили страшные дела во время Второй мировой войны, может быть, даже в этих страшных извращенных проектах, в этих образцовых пансионатах для детей‑сирот с абсолютно беззащитными, украденными, нив чем не повинными детьми.
Здесь были копии документов на бланках с имперским орлом, свастикой и эмблемой СС. Анкетные листы, вызывающие ужас. Они очень напомнили мне бумаги, которые мы нашли в подвале. Мой взгляд задержался на одном имени: на казенной бумаге с водяными знаками и штемпелем, какой‑то профессор доктор Шредер благодарил какого‑то Зигфрида Креффта за подготовку необходимого опытного материала для диссертационной работы под названием «О кровоизлиянии шейных мышц при казни через повешение». Я с отвращением пролистнул дальше, но моя надежда наткнуться на что‑то приятное не оправдалась. Вместо этого я на следующей странице прочел подробную, научно обоснованную инструкцию, как с помощью системы подъемных блоков проводить смертную казнь. Я захлопнул папку и швырнул ее обратно в чемодан.
– Шокирует? – провокаторским тоном спросил Карл и отложил в сторону папку, которую только что держал в руке. Должно быть, все это время он искоса наблюдал за мной. – Наша добрая Мария глубоко копалась в этом дерьме. Посмотрим, что читает наша фрау невозмутимость.
Он показал на желтую подшивку документов с черной надписью, которую держала в руках Элен. Она называлась «Обзор различий в строении полноценного и неполноценного головного мозга».
– Что… что же это такое? – испуганно спросил я.
Юдифь тоже опустила лист, который она читала, и обернулась к Элен. На ее лице было совершенно потерянное выражение.
– Это… у меня нет слов, – вымолвила Элен, беспомощно мотая головой. Должно быть то, что там было написано, поразило даже такого прошедшего огонь и воду хирурга, как она. – Кажется, еще в школе я слышала что‑то подобное, но это…
Она в отчаянии кусала нижнюю губу, пытаясь подыскать подходящие слова.
– Здесь копии оригинальных документов, – наконец сказала она. – Мария маркером подчеркнула некоторые места. Я слышала об убийствах и преступлениях, но держать в руках подобные документы, это… это нечто совсем другое… Здесь… вот, я только прочту то, что подчеркнула Мария: «28‑го и 29‑го октября 1940 года. Умерщвление газом детей в отделении Бранденбург, – процитировала она. – Трупы вскрыты и отправлены для научных исследований».
Она подняла от папки лицо и взглянула в пустоту между мной и Юдифью. Казалось, ей нужно собраться с силами, прежде чем снова повернуться к этой страшной папке и продолжить говорить, и мне даже стало немного жаль, что именно Элен наткнулась на эту папку. То, что пугало и шокировало нас, должно было вызывать в ней гораздо больше сочувствия, потому что, как врач, она слишком хорошо понимала, о каких деталях идет речь в этой бумаге.
– Мария прикрепила здесь записку, – продолжала она через несколько мгновений, отбрасывая прядь влажных волос с лица. – «Институт Кайзера Вильгельма по исследованию головного мозга? ПП – проект „Прометей“? Создание нового человека? Лебенсборн??» – прочла она вслух, качая головой. – Это ПП упоминается здесь довольно часто, а вот про Проект «Прометей» я ничего не нашла.
– Должно быть, она докопалась до чего‑то, о чем еще не написано в книгах по истории.
Мне пришло в голову, что Юдифь говорила о Марии в прошедшем времени, хотя сама она всего несколько минут назад упрекала в этом Элен, но я ничего не сказал. Мне пришли в голову более нехорошие мысли. Юдифь подняла книгу, которую она только что читала.
– Тут написано такое… – Она нервно сглотнула. – Нацистский доктор Менгеле передал результаты своих научных изысканий в Институт кайзера Вильгельма, о котором писала Мария, а также в Германское научное сообщество. Речь идет о том, что он вводил детям в радужную оболочку метиленовый голубой краситель и другие соединения для того, чтобы окрасить их глаза в голубой цвет, а еще о том, как он удалял и имплантировал обратно органы и конечности у близнецов, чтобы посмотреть, будет ли наблюдаться реакция отторжения.
– Да, эта Мария все‑таки извращенка, – проговорил Карл. Он слишком много увидел и услышал и попытался разрядить охвативший его ужас в своем стиле: какой‑то глупой, неуклюжей шуткой. Было видно, что после тех слов, которые сказала Юдифь, он заметно побледнел. – Я хочу сказать, что не понимаю, зачем люди копаются в таких вещах? – спрашивал он, растерянно оглядываясь. – Да, конечно, спора нет, это все ужасно, но это все было так давно, все эти преступники давно мертвы. Что это за люди, которые копаются во всех этих ужасах?
– Может быть, эти люди не хотят допустить, чтобы нечто подобное произошло снова? – встал я неожиданно на сторону «серой мышки». Она мне не нравилась, но в отличие от хозяина гостиницы я вовсе не считал ее извращенкой, которая роется в таких книгах подобно другим людям, которые, исходя из похожих побуждений, листают Плейбой или Пралине. – И я не считаю, что эта тема должна быть под запретом.
– Это почему же? – тут же выпалил Карл, вызывающе вздернув голову. – Потому что все немцы должны стыдиться этого до скончания веков?
– Потому что человечество должно помнить, на что способны люди, – ответил я.
– Да это просто лицемерие! – не унимался хозяин гостиницы. – Сейчас на ужасах холокоста и гитлеровских преступлениях просто делают деньги! Каждую неделю по телевидению нам транслируют строго дозированную информацию об ужасах нацизма в Третьем рейхе, и все время появляются на эту тему новые и новые публикации. Это уже превратилось в целую индустрию, которая просто делает деньги на преступлениях нацистов и на нашем чувстве вины. Ты считаешь, что именно так следует обращаться с преступлениями Третьего рейха? Это морально – делать деньги на бедствиях жертв фашизма? Подумай об этом, и ты заметишь, как лжива и лицемерна вся эта возня вокруг Третьего рейха!
Пока хозяин гостиницы приводил свои глупые, натянутые, словно заученные аргументы, мне хотелось скорее замахнуться и ударить, нежели задуматься, но я сдержался. У меня не было желания снова опускаться на его уровень, да еще, возможно, рисковать выглядеть так же, как и он, – его заплывший глаз приобрел темно‑голубой, почти черный цвет – вдруг бы он начал защищаться от моего нападения? Поэтому я внутренне был очень озабочен тем, как бы побороть живо возникшие в моем мозгу представления о ужасах, о которых я прочел и услышал за последние несколько минут. Длинные иглы, воткнутые в широко раскрытые от ужаса детские глаза, которые могли скорее окрасить эти глаза не в голубой, а в кроваво‑красный цвет, отражающиеся от стен стерильных коридоров лаборатории жуткие детские крики, в которых звучат невысказанная боль и смертельный страх… Ничего подобного просто не могло быть, не должно было быть никогда! Я почти склонялся к тому, чтобы согласиться с примитивным мнением хозяина гостиницы, чтобы защитить мою и во взрослом состоянии довольно ранимую душу от ужасных картин, которые рисовала мне моя фантазия, но мое критически настроенное сознание заставляло меня оставаться при своей точке зрения.
– Как бы все это меня ни трогало, все же своя рубашка ближе к телу и меня куда больше волнует моя собственная судьба, нежели судьбы тех, что были убиты более шестидесяти лет назад, – перевела Юдифь разговор на другую тему. – Вместо того чтобы вести здесь высокоморальные дискуссии, подумали бы лучше о том, какое все это имеет отношение к этой крепости. Мне кажется, это может нам помочь как‑то продвинуться. Может быть, следует подумать о том, как это все связано со всеми нами? Нам надо вдуматься в то, что хотела сказать Мария…
– Я могу вам сказать, какое это имеет отношение к крепости, – Карл поднялся, уперев кулаки в бедра, и вызывающе оглядел нас всех по очереди. Меня все больше раздражало, как этот престарелый хиппи все время тянул на себя одеяло, как будто бы он уже позабыл, что любой из нас готов разорвать его на куски, стоит ему сделать что‑то необдуманное. Много лет он был управляющим в этой дыре и, ясное дело, не стал бы нам рассказывать правду обо всем, тем более, если он рисковал при этом, что его проклятые нацистские сокровища придется поделить или даже вообще сдать государству. – Это никакого отношения не имеет к Грайсфельдену, – твердым голосом проговорил Карл. – Абсолютно никакого! Здесь никогда не было никакого концентрационного лагеря или хотя бы какой‑нибудь больницы, в которой могли бы проводиться опыты над людьми. Мария просто помешалась на этом. Я уже имел возможность убедиться, какая она фанатичка. Она тут угрожала убить Эда только за то, что его дедушка был эсесовцем!
– А подвал? – возразила Юдифь, прежде чем я собрался что‑то сказать. – Эти документы, лаборатории, замурованные коридоры?..
– Да тут все ясно как божий день! – выпалил Карл, но поспешность, с которой он говорил, внушала мне еще большее недоверие. Было такое впечатление, что все, что он говорил, было уже заранее подготовлено. – Они привезли сюда сокровища, – продолжал хозяин гостиницы. – Стратегия была так же проста, как и гениальна: было совершенно очевидно, что союзники перевернут всю долину, а также очевидно, что никакого сопротивления от местных жителей не будет. Здесь ничего особенного не было, поэтому и искать здесь не станут. Ну где еще может быть спрятано нацистское золото, как не в катакомбах какой‑то никому не известной крепости? Кому придет в голову его здесь искать? Искали в озерах Баварии, в тюрингских шахтах. Но здесь…? – он помотал головой. – Все военные сооружения, имевшие системы туннелей, давно обыскали и некоторые даже превратили в военные базы НАТО. Но пансионат для матерей и школа – этим никто не интересовался. И тогда под прикрытием ночи и тумана прибыла колонна грузовиков, которая сразу так же незаметно исчезла. Может быть, все участники этой транспортировки вообще были убиты. СС и в последние дни войны проводила немало смертных казней, и кто бы стал думать в хаосе всеобщего крушения о гибели нескольких десятков солдат? Знаете ли вы, какие несметные богатства бесследно исчезли во время войны? Золото тоннами, ценные картины, янтарная комната… Да и зубное золото из концлагерей найдено не полностью. Под нашими ногами может быть погребено что угодно! И это тоже хороший повод для убийств! Убийца знает об этих сокровищах и хочет убрать вас, наследников, с дороги. Поэтому он и убил Эда на кухне, а меня пощадил.
Меня прямо захлестнул поток слов хозяина гостиницы, но я был достаточно стойким, чтобы за кажущейся достоверностью той информации, которую он нам подсовывал, увидеть настоящие его цели. Для этого мне было достаточно сознания, что он ловко увернулся от вопроса, который задала ему Юдифь, и ответ на который хотелось бы знать и мне. И не было смысла его повторять. Карл не будет говорить об этом, добровольно не будет, а мне не хотелось больше применять силу и рисковать променять заточение в этой крепости на камеру в тюрьме в ближайшем городе, если у меня на совести будет убийство. И все же благодаря объяснениям Карла мы немного приблизились к истинным знаниям об этой проклятой крепости. Все‑таки никто не ориентировался здесь лучше, чем этот толстый хозяин гостиницы, и он с самого начала молол всю эту чушь про несметные фашистские сокровища.
– Ну если никто ничего об этом не знал, то и не может быть никакого безумного убийцы, – наконец возразил я.
– Нашелся кто‑то, кто сложил дважды два, как и я, и кто немного в курсе истории крепости, – настаивал Карл. – Может быть, этот убийца тоже житель деревни.
– Все это просто не сочетается, – возразила Юдифь. – Вы забыли о фотографиях, которые мы нашли здесь. Этот доктор Зэнгер, который был на снимке с дедом Эда, этим эсесовцем. Оба они имели отношение к крепости, и оба они пережили войну. Должно быть, история со школой была всего лишь маскировкой, чтобы попасть в крепость и тайно завладеть сокровищами, и в таком случае у них были десятилетия для того, чтобы все это незаметно вывести отсюда.
– Нет, – Карл решительно замотал головой. – Когда речь идет о произведениях искусства, то это слишком опасное дело. Нечто вроде этого просто нельзя так сразу продать. Нужно переждать.
– Да ерунда! – вырвалось у Юдифи. – Есть огромный черный рынок предметов искусства. Когда из частной коллекции исчезает известная картина, кто‑то же занимается этим! А если здесь были только слитки золота и зубное золото, то тогда это вообще не проблема захапать такие ценности. Для верности можно было просто расплавить золото и отлить новые слитки, чтобы скрыть имперского орла с нацистских слитков. Ты гоняешься за иллюзиями, Карл. Здесь не фильм про пиратов, а действительность!
– Все это как‑то связано с детьми, – неожиданно прошептала Элен. Вместо того чтобы ввязываться в дискуссию, она все это время весьма внимательно и подробно изучала книги и документы. – Если посмотреть на места, которые она подчеркнула, в большинстве из них идет речь о детях, – сказала она громче и уже обращаясь напрямую к нам. – То место, которое я вам прочла, там речь шла об умерщвленных газом детях, трупы которых были препарированы. Еще об опытах над детьми в концентрационных лагерях. И потом эта история с Лебенсборном, с сотней лишенных попечения детей. Вы не видите здесь связи? И, наконец, история этой крепости, которая была пансионатом для матерей и школой. Это тоже все связано с детьми.
– Возможно, она сама не может иметь детей, и поэтому слегка зациклена на детях, – с издевкой предположил Карл, который снова нашел подходящий повод для одного из своих дурацких высказываний, которое на этот раз было явно ниже пояса.
Рыжеволосая докторша холодно смерила его взглядом.
– Хозяин гостиницы в роли любителя‑психолога. Не часто в заброшенных деревнях на краю света наткнешься на гения, – насмешливо сказала она и протянула ему раскрытую книгу, часть текста в которой была обведена ядовито‑желтым маркером. – Ты только полистай немного. Почти во всех отмеченных местах речь идет о детях. Может быть, тебе следует принять во внимание, что ты лишком зациклен на своих несметных сокровищах? Это не связано с тем, что ты не в состоянии заработать денег?
– Ну ты же не думаешь всерьез, что они во время войны привезли сюда целую колонну грузовиков, нагруженную детьми? Или? – Карл закатил глаза, что сделало его очень похожим на «Оно» Стивена Кинга. – Хотя, конечно, – иронично продолжал он. – Они спрятали их в подземелье, и теперь там маленькие арийцы ждут, когда их фюрер возродится из пепла, как птица Феникс, и начнется новая эра. Безумная идея. Я под впечатлением.
– Я не знаю, что было в грузовиках, – невозмутимо ответила Элен, нервозно отводя со лба прядь волос, – но Мария искала что‑то, связанное с детьми, в этом я совершенно уверена.
– Ну а уж если фрау доктор уверена, то это и есть истина в последней инстанции. Не могу с этим не согласиться, – издевательски проговорил Карл.
– А мне эта мысль кажется гораздо более убедительной, чем твой бред про нацистские сокровища.
Я с удивлением обнаружил, что Юдифь встала на сторону Элен, но сразу поправил себя: ее высказывание ничего не имело общего с тем, что она приняла сторону Элен, просто ее наглость по отношению к Юдифи была относительно безвредной по сравнению с вульгарной руганью Карла. Это случилось лишь потому, что точка зрения докторши звучала для нее гораздо более убедительной.
– Мы должны идти по следу этих детей, – пробормотала Элен, полностью погруженная в свои мысли. Казалось, все оборачивается к лучшему, и мы можем больше не обращать внимания не болтовню Карла. Я завидовал ее способности умело направлять разговоры в нужном ей русле. В противоположность ей я был большим мастером добиваться своими высказываниями целей противоположных тем, на которые я рассчитывал.
– Давайте лучше посмотрим, что у нее еще есть в чемодане, – вдруг тон Карла снова стал покорным и даже раболепным. Все‑таки он был и оставался противным слизняком, который как только наталкивался на какое‑то препятствие, становился изворотливым как угорь. Не дожидаясь ответа, он начал снова копаться в одежде Марии, вытянул из хаоса один черный нейлоновый чулок и похвально присвистнул. – Ну этого я уж никак не ожидал от нашей «серой мышки», – прошептал он, непристойным жестом проводя чулком у своего толстого носа, из ноздрей которого торчали противные черные волоски, слепленные запекшейся кровью. – Еще и надушены, – усмехаясь, прокомментировал он. – Хотелось бы мне узнать, что у них тут было с Эдом.
Элен шагнула к нему, энергичным движением вырвала чулок из его руки и бросила его обратно в чемодан.
– Хватит! – рассердилась она. – Убери свои грязные руки от ее вещей!
– Ах, вот даже как! – презрительно воскликнул хозяин гостиницы. – Здесь есть что‑то, чего я не должен видеть? Так, может быть, вы с ней заодно?
– Ну хватит, Карл, – я, нахмурившись, шагнул к нему, надеясь, что он не заметит того почтения, которое я испытывал к его внушительной фигуре, и мне, напротив, удастся его чуть‑чуть испугать. Карл действительно слегка отступил назад, и это он хорошо сделал, потому что почтение почтением, но я не стал бы медлить ни секунды и начистил бы ему морду, если бы только ему пришло в голову как‑то нападать на мою Юдифь, пусть даже только словесно. – Юдифь, лучше ты посмотри оставшиеся вещи, – проговорил я, обращаясь к ней.
Юдифь молча кивнула, вытянула и отложила в сторону пару каких‑то предметов одежды, но было совершенно очевидно, что в оставшихся тряпках больше нет книг и папок с документами, а также больше ничего, что как‑то касалось бы кого‑то из нас.
– Карл, а что все‑таки конкретно произошло здесь в конце войны? – спросила Элен спокойным, деловитым тоном. – Что это были за грузовики, про которые ты рассказывал? А есть ли на деревенском кладбище могилы военного времени?
Не понимая ничего, я покачал головой и с открытым ртом уставился на докторшу. Я не мог постичь, как это она может поддаваться на примитивные игры, в которые играет Карл, эта разжиревшая бестия врала, как только открывала рот. А может быть, наоборот, это я сплю и не вижу, как эта докторша играете ним, а Юдифь со мной? Черт возьми, что же происходит?
Хозяин гостиницы с задумчивым видом старательно почесал подбородок. Актерское мастерство на «отлично», подумал я про себя. Если бы он уже кучу раз не наврал нам с три короба, я бы мог поверить, что он действительно размышляет над вопросом Элен. Кто кого надувает?
– Никаких могил нет, насколько я помню, – растягивая слова, ответил, наконец, хозяин гостиницы. – Я сам не видел и знаю только по рассказам. Здесь, в долине, мы были в глубоком тылу. Иногда были слышны отголоски бомбардировок, но здесь не было никаких воздушных налетов, никаких зениток и никаких прожекторов. Ничего не было. Поэтому и налетов не было. Вермахт даже не попытался защищать Грайсфельден, когда в него в начале сорок пятого вошли союзники, – он наигранно наморщил лоб. – Но ходили слухи, что во время постройки подземных сооружение умерло несколько рабочих. Но их не похоронили на кладбище. Должно быть, нацисты закопали их где‑то здесь, в крепости, – из‑за подневольных рабочих не стали бы поднимать много шума.
– Ну а что насчет грузовиков, о которых ты говорил? – не унималась Элен. – Я почувствовал, что спокойствие, с которым она задает вопросы, дается ей с большим трудом.
Карл уставился на дверь, как будто боялся, что нас могут подслушивать. И хотя у него вовсе не было для этого повода, он понизил свой голос до шепота, чем довершил впечатление театральности своего выступления, что было уже совершенно лишнее, так как оно и так было достаточно фальшивым.
– Незадолго до прихода союзников с запада прибыло много грузовиков вермахта, – продолжал заливать он. – Они были полностью нагружены. Мой отец видел их собственными глазами. Нацисты что‑то делали здесь, в крепости, когда американцы были уже совсем близко. А на пастбище старого Грютерса приземлился самолет. У пилота, должно быть, были железные нервы. Ведь он посадил самолет на лугу возле холма. Говорили, что туда же подъехал лимузин, такой большой «ситроен». Грютерс видел, как из самолета выгрузили большой ящик, а потом в самолет сели два господина доктора и самолет взлетел.
– А что, по‑твоему, было в этом ящике? – нервным тоном, с плохо скрываемым волнением, спросила Элен, выслушав деревенские побасенки Карла.
Карл широко ухмыльнулся.
– Ну уж точно не дневники Адольфа Гитлера, – ответил он, но сразу опять стал серьезным. – В сорок четвертом уже никто не верил в секретное оружие и войну до победы. И те, у кого была возможность, старались поскорее устроить свои делишки.
– И ты хочешь сказать, что после войны сельские жители не пришли сюда и не посмотрели, нельзя ли здесь чем‑то поживиться? – вздохнула Элен.
– Ну ты вообще ничего не соображаешь! – завопил хозяин гостиницы. – Конечно, крестьяне были здесь, и среди них был мой отец. Но весь подвал был замурован. Они забрали отсюда кое‑какую мебель, полевые телефоны и еще какие‑то пожитки, все, что плохо лежало. Но уже в сорок шестом крепость купил профессор Зэнгер. Через несколько лет он открыл здесь интернат, и он больше никогда не покидал крепость.
– А за последние годы? – не отставала докторша. – Ты действительно думаешь, что никто в деревне не вспоминал эту старую историю про нацистские сокровища?
– Конечно, вспоминали, – ухмыльнулся хозяин гостиницы и распушил хвост, как павлин, демонстрирующий свои сияющие перья. – Но крепость никогда не пустовала. Это моя работа, следить за тем, чтобы здесь никто не появлялся и не вынюхивал ничего, пока старого Зэнгера нет, – радостно объявил он. – Однажды я застал здесь внука Грютерса. Зэнгер устроил так, что ему не поздоровилось! Он потерял свою землю и оказался совершенно разорен… После этого охотников побывать здесь не было.
– Это все? – недоверчиво спросила Элен.
– Все, что я знаю, – эффектным жестом хозяин гостиницы приложил правую руку к сердцу. – Клянусь.
– А что стало с детьми, которые жили здесь, в крепости Грайсфельдена? – не унималась Элен.
Престарелый хиппи ответил ей взглядом, полным деланного сочувствия.
– Это все не идет у тебя из головы, – вздохнул он. – Понятия не имею, что с ними стало. Санаторий для матерей закрылся, детский пансионат тоже – вот и все.
– Я все думаю об этой фотографии с Рихардом Краузе, дедушкой Эда, этим эсэсовцем и профессором Клаусом Зэнгером, – задумчиво произнесла Элен, и было такое впечатление, будто она разговаривает сама с собой. – Ученый и похититель детей, убийца… Что свело их вместе и что они делали здесь, в пансионате для молодых матерей?
– А ты разве не слышала эти истории про Лебенсборн? – участливая улыбка Карла превратилась в издевательскую ухмылку, которая бесила меня еще больше, чем жирные складки на его морщинистом заду. – Есть люди, которые утверждают, что эти материнские пансионаты были на самом деле борделями, организованными по приказу фюрера. Якобы там послушные арийские женщины встречались со специально отобранными эсэсовцами. Может быть, Краузе и Зэнгер проводили там свой отпуск? Неплохое развлечение, однако!
Мои внутренности болезненно сжались в комок. Мне хотелось вспылить, немедленно прекратить эту дискуссию, пока кто‑то из нас не выдвинул еще более неприличную, извращенную теорию, но тут мне вспомнились детали нашего наследственного дела, и мне пришлось волей‑неволей признать, что и предположение Карла не так уж и выходит за рамки всего происходящего, как это может показаться с первого взгляда. Нас тоже свели самым беззастенчивым образом. Вовсе не нужно в мини‑юбке из лаковой кожи стоять под фонарем, чтобы быть проституткой, и ни один из нас не мог утверждать с чистой совестью, что наживка в несколько миллионов евро хотя бы в какой‑то части не способствовала тому, что преграды упали так быстро, во всяком случае не я. И если рассуждать дальше, то рано или поздно придется прийти к выводу, что мы все от природы своей блондины с голубыми глазами, что никто из нас не имеет никакого внешнего изъяна (не имел, поправил я себя в мыслях, посмотрев на израненные лица Юдифи и Карла), и что все мы полностью соответствуем арийскому идеалу. Проституция и выведение людей… Я растерянно взглянул на Юдифь. Она тоже была подавлена и поплотнее застегнула куртку, как будто начала мерзнуть. Думает ли она о том же, о чем и я?
– Зэнгер был здесь больше, чем гость, – возразила Элен и протянула нам следующий документ. В прозрачном файле находилась вырезка из газеты, на которой был изображен Клаус Зэнгер в костюме, а рядом невысокий человек в форме СС. На заднем плане снимка была ясно видна крепостная башня Грайсфельдена.
– Под снимком написано: «Рейхсфюрер СС поздравляет профессора Зэнгера с открытием очередного пансионата для матерей», – тихо прокомментировала она. – Мария собрала здесь целый ряд таких газетных заметок, большинство из них тридцатых и сороковых годов. И речь все время идет о таких захватывающих событиях, как Рождество в крепости или присвоение ордена «Mutterkreuz». В одной из них написано об открытии школы‑интерната в крепости после войны, а в одной из них сообщается о самоубийстве одной из учениц, которая бросилась с крепостной башни. Спустя несколько недель интернат закрыли. Это было в 1986 году. Профессор Зэнгер говорил об этом в интервью, что этот ужасный несчастный случай нарушил его душевное равновесие и он не в силах больше продолжать руководство школой. Смешно, не правда ли?
– Вот как? – хозяин гостиницы пренебрежительно взмахнул рукой. – Эти события я припоминаю. Профессору в это время было уже за семьдесят. Вся эта история его измотала. Может быть, он даже ждал, когда подвернется подходящая возможность закрыть этот интернат.
– Вся эта история дурно пахнет! – решительно заявила докторша. – Такой человек, уже давно перешагнувший пенсионный рубеж, который с вдохновением руководит школой, не бросит это дело только потому, что какая‑то ученица покончила жизнь самоубийством. В крайнем случае, он передаст свое дело подходящему последователю. За этой смертью стоит что‑то большее.
– Мисс Марпл и отец Браун гордились бы тобой, – вздохнул Карл. – Но я не могу согласиться с твоими аргументами. Он был просто старый хрыч… Всему когда‑то приходит конец.
У меня внезапно пересохло во рту, а в горле я чувствовал сильное жжение и давление из‑за внезапно образовавшегося кома. Я даже не мог сглотнуть этот ком, потому что мой язык как будто приклеился каким‑то суперклеем к нёбу. Мне даже стало тяжело дышать. Нечто чуждое в моем мозгу снова заявило о себе. В этих газетных вырезках было что‑то, что заставило его ожить, это болезненное нечто, что я не ощущал после моего второго обморока в подвале, оно было вытеснено из моего сознания на короткое время. У меня во лбу снова застучала боль, тошнотворные волны боли, которые мешали думать. При этом у меня было отчетливое ощущение, что именно сейчас невероятно важно сконцентрироваться, важно подумать о том, что только что было сказано, я постарался сосредоточиться и как можно глубже погрузиться в себя, чтобы найти контакт с моим подсознанием. Я буквально чувствовал, что там спрятано нечто очень важное, что там, возможно, содержится ключ к тайне, которую мы поневоле пытались разгадать. Это было как‑то связано с газетными заметками, которые прочла Элен, в этом не было никакого сомнения, потому что эта боль началась именно в эти секунды. Самоубийство девочки, закрытие школы… За этим скрывалось нечто решающее, это был вопрос жизни и смерти. Но внезапный приступ головной боли, эта бесконечная мука не оставляла мне шансов найти решение загадки.
Мой затуманенный взгляд, ища помощи, наткнулся на Юдифь, но она тоже вдруг начала массировать виски, как будто ей было так же плохо, как и мне. Проклятие, как будто на нас действовал какой‑то нервнопаралитический яд!
– Мне кажется, нам лучше попытаться найти Марию, чем предаваться этим фантазиям, – голос Карла донесся как бы издалека, отдаваясь эхом боли в моем затуманенном мозгу. – Может быть, мисс блюстительница нравов будет так любезна обыскать чемодан? – цинично обратился он к Юдифи. – Я не смею к нему прикасаться.
– Там больше ничего нет, кроме белья, – сердито проворчала Юдифь. Может быть, не только та ироничная манера, с которой к ней обратился хозяин гостиницы, повлияла на так внезапно изменившееся к худшему настроение, но, прежде всего, боль, которая посетила и ее. Может быть, ее, как и меня, одолевали эти сумасшедшие мысли, в которых она отчаянно пыталась разобраться, преодолевая дурноту и тошноту.
Если она чувствовала себя так же плохо, как и я, то мне следовало в очередной раз удивиться ее смелости и твердости, но я был не в состоянии выговорить ни слова.
– Я имел в виду карман в подкладке чемодана, – пояснил Карл. – Ты что, не заметила «молнию»? Может быть, она там спрятала свою потайную записную книжку – мемуары старой девы о поисках нацистских преступников. Документ, который прольет на все свет!
– Ну ты такой остроумный! – в раздражении простонала Юдифь, тем не менее, вероятно, ради сохранения мира все же расстегнула застежку «молния» на внутренней стороне огромной, величиной со столешницу, крышки чемодана и ощупала кончиками пальцев материал. На ее лице появилось изумленное выражение. Нахмурив лоб, она извлекла из чемодана красно‑коричневую кожаную папку для документов. – Водительские права… Удостоверение библиотекаря… – комментировала она, листая прозрачные файлики внутри папки. Потом она вдруг запнулась, пробежала глазами одну из бумаг, озабоченно прочла ее еще раз и протянула мне раскрытую палку, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
Перед моими глазами все еще стояла какая‑то муть от боли и тошноты. И, тем не менее, я с большим трудом разглядел, что было написано на ярко‑оранжевом документе, лежащем в прозрачной папке. Это было журналистское удостоверение, на котором были ее данные и фотография, абсолютно ничем не напоминавшая безобидную «серую мышку», которую мы знали. Ее растрепанные волосы были аккуратно собраны в стильную прическу, а одета она была в кроваво‑красную обтягивающую блузу, которая, казалось, вот‑вот расстегнется еще на одну кнопку, и выглянут ее волнующие прелести.
– Журналистка, – прошептал я. Между молниями боли, которые пронзали мой мозг, элегантно вклинился разряд грома. Я все же накопил несколько миллилитров слюны в своем пересохшем рту, чтобы вымолвить пару слов. – А вовсе не библиотекарша.
– Да не это, – Юдифь замотала головой и указательным пальцем ткнула на другую сторону прозрачной папки, где помещался другой документ. – Это лицензия на пользование оружием!
По моей спине попеременно струился то горячий, то холодный пот, и я чувствовал себя так, как будто на меня обрушился целый град вопросов и загадок. Мои мысли и чувства, перебивая друг друга, кружились в кошмарном, болезненном танце, обрывая друг друга, сбивая с ног, поднимаясь, кидаясь обратно в кучу. У Марии было разрешение на ношение оружия, она была журналисткой, носила откровенную кофточку, как у проститутки… перепутанные детские конечности, погибшая девочка, спрыгнувшая с крепостной башни, убившая себя из‑за Зэнгера? Нет. Или да? Проклятие! Я должен успокоиться и привести в порядок мои мысли. Этот безумный хаос не имеет смысла!
Юдифь еще раз запустила руку в подкладку, швырнула в чемодан упаковку тампонов (я скорее рассчитывал увидеть дамский гигиенический пояс, Мария была не из тех, кто пользовался новыми технологиями в гигиене) и упаковку аспирина и, наконец, извлекла из кармана плоскую серую коробочку.
– Пули 38 калибра, – глухо пробормотал Карл. На какой‑то момент все его движения замедлились, но затем напрягся каждый мускул его тела. – Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! – громко выругался он. – У этой убийцы есть пушка, и она рыскает где‑то в крепости!
Или кто‑то еще взял пистолет, подумал я и похвалил себя за это весьма рациональное умозаключение. Когда мы вошли, чемодан был открыт, вещи в нем перерыты, как будто кто‑то что‑то искал. Мария знала, где был спрятан пистолет, значит, это должен был быть кто‑то другой.
Но кто?
Моя голова все еще гудела, но, слава богу, хотя бы прекратился этот сумасшедший танец мыслей и чувств. Как будто на дискотеке заиграла спокойная музыка, а публика, уставшая от остроумных шуток и приливов адреналина, устало расселась за столики, и хотя все еще не возможно было полностью разобраться и подыскать правильные слова, но я был хотя бы в состоянии сделать несколько объективных моментальных снимков.
Каждый из нас за прошедшие часы имел возможность прийти сюда и выкрасть оружие. Но кто из нас мог знать, что Мария притащила с собой в чемодане пистолет? Возможно ли, что она сама перевернула содержимое своего чемодана, чтобы замести следы? В конце концов, она была не глупа, она доказала нам это не только своими длиннющими докладами, но и тем фактом, что ей удалось провести нас всех, выдавая себя все это время за библиотекаршу, не будучи ей. Таким образом, она все время демонстрировала нам с невероятной убедительностью тот характер, которым она вовсе не обладала в действительности. Но почему она это делала? Какие выгоды это ей давало?
Я массировал себе переносицу указательным и безымянным пальцами. Проклятые головные боли! Я привык к мигрени, в конце концов, она преследовала меня с детства. Но то, что я переживал в эту ночь, было хуже, чем все предыдущие приступы боли, вместе взятые. Не было ничего необычного в том, что я не мог ясно мыслить, так было всегда, когда я с мокрым платком на лбу лежал в постели, ожидая пока мигренол окажет свое действие, но обмороки, которые нынче ночью несколько раз чуть не убили меня, это было что‑то совершенно новое.
– Пустите меня к чемодану! – Карл всем своим корпусом просто оттолкнул Юдифь с дороги, вырвал у нее из рук массивный чемодан, энергичным движением поднял его кверху и просто вытряхнул все его содержимое на постель.
– Перестань! – испуганно воскликнула Юдифь, но было уже поздно. Платья Марии, ее чулки, нижнее белье, личные вещи вместе с канцелярскими папками лежали теперь в полном хаосе на постели и линолеумном полу.
Толстый хозяин гостиницы начал возбужденно копаться в белье библиотекарши, которая оказалась журналисткой. Несмотря на пульсирующую боль, я бросился к нему, чтобы помешать ему. А если оружие все еще в чемодане, тогда…
– Хватит меня опекать! – Карл обернулся ко мне каким‑то резким, яростным движением, гневно глянул на меня, пока я еще не успел подскочить к нему и резко отбросить его от кровати. – Посмотрим, какой ты сильный, без твоего ножа!
Как разъяренный бык, престарелый хиппи бросился на меня и сильно боднул своей тяжелой, лохматой головой прямо в живот. Он резко сбил меня вниз, я с громким стуком ударился об пол, и уже в следующую секунду жирный трактирщик повалился на меня всем своим весом, выдавливая из моих легких последнюю порцию углекислого газа. У меня во рту распространился металлический вкус. Зверь в моей голове отчаянно изворачивался, боль почти достигла непереносимого уровня, а перед глазами засверкали пестрые точки. Я услышал, как этот сумасшедший зверь закричал, и удивился, что он делает это моим голосом, я как‑то вдруг обнаружил, что я наблюдаю за собой как будто со стороны. Я как будто стоял и смотрел на этот клубок из ног и рук, который мы составляли теперь с Карлом, этот клубок медленно перемещался с места на место, а мы попеременно обменивались кулачными ударами. На меня, на мою голову и тело обрушилось стаккато болезненных ударов, я чувствовал удары коленом, трактирщик рычал, кричал и изрыгал проклятия, а я кричал от ненависти, боли и ужаса, но все это меня как будто не касалось. Я был отчужден от моей собственной сущности и наблюдал все, что происходило, с некоторого расстояния, как в кино, и мог бы даже со вздохом покачать головой, глядя на это совершенно детское поведение взрослых мужчин, катавшихся у меня в ногах, если бы у меня было какое‑то реальное тело вместо того, которое я только что покинул.
Было ли это представление, сон? Или я и вправду только что умер и моя душа отделилась от тела?
Мне было известно о посмертном опыте людей, которые описывали свою смерть как нечто похожее на то, что я только что переживал. Они говорили, как их душа медленно поднималась, бросая последний взгляд на бренные останки себя, чтобы устремиться к свету, что означало не что иное, как счастье, избавление от всех мучений, которые жизнь доставила человеку, освобождение от всех обязательств и мирских оков. Я не испытывал страха, напротив: я почувствовал облегчение. Я умираю, все забыто, несущественно и неважно по сравнению с тем, что будет после. Я озирался в поисках света, в поисках сверкающего сияния, которое должно быть светлее, чем может представить себе человеческое зрение, и при этом не ослепляло. Темнота поглотила меня, но это не была пугающая чернота, а приятный теплый мрак, в котором я чувствовал себя защищенным, словно не рожденный младенец в материнской утробе Я уже не видел Карла, Юдифи, Элен и себя, крики утихли, прекратилась боль. Я не жалел ни о чем. Куда бы я ни посмотрел, повсюду была знакомая, приятная темнота, которая словно обнимала меня теплыми, нежными руками и гладила мою измученную душу, чтобы, наконец, изгладить из нее последние воспоминания обо всем плохом, что оставила в ней моя жизнь, чтобы в ней осталось лишь чистое, спокойное блаженство.
Издалека я услышал чей‑то крик – крик ребенка, крик девочки, Мириам! Девочка из моих снов!
Вдруг я очутился на огромной крепостной башне, стоял, прислонясь спиной к зубьям. Было приятно чувствовать камни, как будто они накопили тепло жаркого солнечного дня, и поневоле отдавали его, как будто знали, что холод, который придет позже, будет ледяным и непреодолимым. Рядом со мной стояла Мириам, ее нежные пальчики безжалостно впивались в мою правую руку так, что ногти глубоко вонзились в тело, и на тыльной стороне ладони, где она проколола мне кожу, выступили крохотные капельки крови и стекали тонкими струйками вниз. Из‑за выступившего холодного пота наши руки сжались еще крепче, я решительно стискивал ее руку и чувствовал, что, так тесно прижавшись друг к другу, мы словно хотели слиться воедино, чтобы, объединив свои силы, противостоять мощному противнику, превосходившему нас в силах. Мне было страшно, несказанно страшно, и этот страх почти подавлял все остальные чувства.
Но только почти. Что‑то было не так. Я находился не в реальности, и это я полностью сознавал, хотя это осознание и не могло отменить тот страх, который заставлял бешено колотиться мое сердце и тяжело дышать. Но этот сон сильно отличался от всех тех, что я видел до сих пор. Я медленно наклонил голову и посмотрел на свое тело. Это было тело взрослого мужчины, а не ребенка.
И я был совершенно голый, лишенный всякого прикрытия, всякой защиты от того ужасного, что подкрадывалось ко мне во сне (что подкрадывалось к Мириам и должно было отнять ее у меня!).
Мария снова поднялась через люк на верхнюю площадку башни. Она тоже изменилась. Она уже не была застенчивой «серой мышкой» из крепости, какой она представлялась мне в последнем сне, напротив, она была одета в почти непристойный наряд, который состоял из обтягивающей, блестящей красной блузы с расстегнутым чуть ли не до пупа вырезом, и короткой черной юбки.
– Я все знаю! – журналистка Мария заговорила ясным, звонким голосом ребенка, еще не достигшего подросткового возраста. И все же ее слова звучали жестче, чем любые слова, которые я слышал в реальности от кого‑либо из людей. – Ты предал нас, Франк! Нас шестеро! И мы особенные! – Она показала указательным пальцем на девочку Мириам, которая, дрожа всем телом, прижималась ко мне и смотрела на нее огромными черными глазами. – Этому выродку здесь делать нечего, – к беспощадной ненависти, звучавшей в ее голосе, присоединилось выражение упрека и отвращения. – У нее нечистая кровь. Это видно по ее грязным черным волосам.
Никогда прежде я не встречал такого нескрываемо кровожадного взгляда, никогда не сталкивался с такой ненавистью, которая звучала в словах Мари и придавала им почти физическую силу, так что каждый слог, выговоренный ею, вонзался острым клинком в мою душу. И, тем не менее, я понимал ее, понимал ее глубочайшую ненависть, которую она чувствовала к Мириам и, прежде всего, ко мне. Я сделал нечто, что было против моей сущности, противоречило основным моим ценностям, грубо нарушил правила, которые базировались на глубочайших убеждениях. Я знал, что виновен.
Но я не знал, что я наделал.
Тем временем Мириам так крепко прижималась ко мне, что становилось все тяжелее дышать. Тут из люка, из которого к нам под ночное небо вылезла Мария, вылезли остальные персонажи. Элен в ее элегантном костюме, Юдифь в ее просвечивающем летнем платье, Стефан, который непонимающе мотал головой, подходя к Элен, и Эд, которому не мешала с ненавистью улыбаться даже зияющая рана на горле.
– Предатель? – сказали они все хором, и все они говорили звонкими детскими голосами, как и Мария, и все это вместе звучало в ночи как звон колокольчиков, чистый, ясный, но чудовищный. Я попытался отступить на шаг, но крепостной зубец сзади не позволил мне отступить ни на миллиметр.
– Одному придется уйти, – звук детского голоса Марии снова изменился. Из него исчезли упрек и отвращение, и даже ненависть уступила место смертельной решимости. Она медленно подняла свою правую руку, в которой вдруг оказался элегантный, хромированный револьвер, и направила его на Мириам.
Я затаил дыхание, и горький укол пронзил мое сердце. На какое‑то короткое мгновение оно тоже замерло, но когда оно снова забилось, это причинило мне боль. Я почувствовал, как Мириам ослабила своя пальцы. Она посмотрела на меня своими несказанно грустными, темными глазами, и я с отчаянием заметил, что ее мучительное физическое напряжение, которое владело все это время и которое ощущал даже я, вдруг отступило, и на его место пришло граничащее с покорностью уныние.
– Они убьют тебя, – прошептала Мириам. У нее был голос как у ангела во плоти, он прозвучал как отрывок из трагической, берущей за душу классической симфонии. – Меня ты уже не спасешь. Но я могу спасти твою жизнь.
Она медленно отстранилась от меня и не спеша, какими‑то театральными движениями поднялась на высокие зубья стены. Она быстро оказалась на такой высоте, что это было уже опасно, а я почему‑то ничего не мог предпринять. Вдруг мои руки и ноги онемели, как будто их сковали кандалы – на них были завязаны невидимые нити, которые тянулись ввысь, в ночное небо, и терялись где‑то вдали. И те пятеро, которые вместе со мной находились на высокой площадке башни, тоже были подвешены за такие же нити, как марионетки, которые должны были плясать, как в заранее написанном сценарии. И только Мириам была свободна, во всяком случае, так казалось.
Я в отчаянии посмотрел на Марию. Вдруг оказалось, что она не держит никакого пистолета, а в руках у нее нити от еще одной марионетки, такой же, как и все мы, руководимые какой‑то демонической рукой из непостижимой черной бездны ночного беззвездного неба, на которое проливала бледный, серебристый свет лишь одинокая луна. Только на марионетке Марии было надето бордовое платье, и у нее были длинные шелковистые, черные как смоль волосы и большие темные глаза. Она выглядела, точно как Мириам!
– Танцуй! – холодно произнесла Мария, дергая за нити маленькой деревянной куклы, при этом ее собственными движениями руководил невидимый хозяин, дергающий за тончайшие нити, крепко завязанные у нее на запястьях и лодыжках. Поэтому ее движения выглядели порывистыми и искусственными, точь‑в‑точь такими же, как и движения маленькой куклы в ее руках.
Каким‑то жутким, таинственным образом черноволосая девочка на зубьях крепостной башни повторяла каждое движение куклы, которой руководила Мария, и казалось, что они танцуют какую‑то совместную хореографическую композицию. Только та Мириам, которая состояла из плоти и крови, танцевала на крошечной площадке, не более четверти квадратного метра на более чем стометровой высоте, и это казалось мне дьявольским представлением на огромной высоте над крепостным двором, это был танец со смертью, а в это время ее миниатюрная деревянная копия двигалась на безопасной плоскости каменной крепостной площадки. Где‑то там, во мраке ночи, высоко в небе над нами дьявольский ди‑джей поставил мелодию «Лили Марлен», положил свои пальцы на черный виниловый диск, который все повторял и повторял одну и ту же строчку: «И мы свидимся снова… И мы свидимся снова…»
Шаги Мириам под музыку становились все смелее и смелее, все точнее попадали в такт музыке, так как Мария соизмеряла свои движения нитями с льющейся с далеких небес мелодией. Но в то время как глаза журналистки не выражали ничего, кроме чистой решимости, лицо Мириам было искривлено неподвижной маской с широко раскрытыми, мечтательными глазами и неподвижной улыбкой, как будто она была вынуждена не только вести себя так, как марионетка в руках Марии, но и была на прямом пути к тому, чтобы превратиться в безвольную деревянную куклу. С застывшей улыбкой она выделывала пируэты, подпрыгивала на крошечной каменной площадке, наклонялась вперед и назад, рискуя свалиться, но потом снова выпрямлялась. Вдруг она застыла как вкопанная, как только Мария туго натянула нити своей марионетки, наклонилась к ней и, взяв ее свободной рукой за спинку, наклонила фигурку вперед. Это выглядело жестоко. Мириам на зубьях отрывисто, но очень низко наклонилась, так что, казалось, мы вот‑вот услышим щелчок, с которым ломается ее позвоночник.
– Представление окончено, – произнес Эд, вдруг заговоривший голосом взрослого человека. Кровь, которая струилась из его зияющей от затылка до гортани раны, при этом противно забулькала, и он безобразно, противно ухмыльнулся мне.
Черноволосая девочка развела руки в стороны, как прыгунья в воду, которая собралась сделать отважное сальто с вышки. И мы свидимся снова – ди‑джей на небесах снова поставил эту фразу из песни, повторил ее еще раз, и еще… «И мы свидимся снова…»
Мириам спиной сорвалась со стены. Я закричал.
Вдруг я увидел прямо перед собой расплывчатое лицо Юдифи. На своих щеках я чувствовал ее руки, они наполняли теплом мою влажную, холодную кожу.
– Приди в себя, – услышал я, как она умоляет меня. – Пожалуйста, Франк, приди в себя!
Я хотел ответить, успокоить ее, но у меня все еще колотилось сердце как после марафонского бега, а шершавый налет на моем языке мешал мне говорить. Это был уже не сон, с трудом осознавал я, хотя в моих ушах все еще раздавалась песенка из «Лили Марлен», да так отчетливо, что в первый момент я не был уверен, не поставил ли кто‑то и в самом деле пластинку, чтобы послушать старый шлягер.
В поле моего зрения появилась Элен, подошла к Юдифи, сунула ей в руку кинжал Наполы и сказала:
– Присмотри за толстым. А я осмотрю Франка.
Докторша подняла фонарик, который она снова взяла себе, посветила мне прямо в лицо, и сверкающий свет острыми кинжалами пронзил мне глаза и вонзился в мозг. Я вскрикнул от боли и ужаса, инстинктивно поднял обе руки к глазам, чтобы защититься от света, но боль, которую снова пробудил этот резкий свет, осталась.
– Что с ним? – услышал я озабоченный вопрос Юдифи. В этот момент я не мог ее видеть, потому что у меня перед глазами плясали пестрые точки, они, сверкая лучиками, как звездочки, составляли целый хоровод.
– Он так ударился о каменную плиту, что вполне мог получить сотрясение мозга, – деловито ответила ей докторша, отодвинув одну из моих рук с такой силой, которой я не ожидал, или мне так только показалось, потому что я сам был слишком слаб и измучен.
Как абсурдно это звучало! В эту секунду я отчетливо почувствовал, как в глубине меня что‑то шевелилось, что‑то томилось в оковах моего физического тела и играло на струнах моей воли. Я не знал, что это было, уж не говоря о том, чего оно хотело, но я отчетливо чувствовал, что оно мне не принадлежало, что это нечто, которое сейчас пыталось овладеть мной, не было частью моей личности, а принадлежало кому‑то другому, кто начал использовать мое тело в то время, как моя душа пыталась избавиться от него. Вдруг я снова почувствовал себя отстраненным от себя самого, от моей боли, от Юдифи и Элен…
Это снова был сон? Или я спал все это время, а возвращение в реальность мне только пригрезилось?
Большим и указательным пальцами Элен приподняла веко моего левого глаза так, что я уже не мог его закрыть. Потом она снова посветила мне в глаз этим проклятым фонариком, этим маленьким орудием пыток, и я снова вскрикнул от боли. Большего мучения для меня и придумать трудно – тыкать раскаленной кочергой в глаз! В моей голове, казалось, снова что‑то шевельнулось, и я с надеждой подумал, что это всего лишь боль, боль, которая, казалось, может свести меня с ума. Я страдал, как будто в моем мозгу поселились все бесы из преисподней, которые с наслаждением изнутри выскабливают мой мозг.
Я слышал, что Элен говорила что‑то, но не мог разобрать ее слов. Это боль затуманила часть моего сознания, умирал ли я, или это была еще одна часть моего безумного сна? Этого я не знал, но если это был всего лишь сон и если было в мире что‑то вроде бога, то он должен был в эти секунды сжалиться надо мной и, наконец, послать мне пробуждение!
В темноте раздался совершенно реальный звук, который чуть не разорвал мои барабанные перепонки, прежде чем вызвал взрыв в моей страдающей от боли голове. Без всякого сомнения, это был звук выстрела, он отдавался от всех стен, вся крепость вздрогнула в один миг, а затем грянул второй!
Я отчаянно попытался разлепить глаза, но мои веки были тяжелые, словно налитые свинцом, и я не то что не мог открыть глаза, а даже не мог разлепить веки, а лишь слегка приподнял их, чтобы сквозь малюсенькую щелочку осмотреться. Я увидел, как Карл бросился к выходу, следом за ним Элен и, наконец, Юдифь, которая быстрыми легкими шагами покинула комнату вслед за остальными. С трудом, сквозь пелену, я попытался сообразить, что же это могло произойти, попытался опереться на локоть, чтобы приподняться и выглянуть из комнаты, но напрасно: мои руки и ноги были словно ватные и онемевшие, как будто меня пришпилили к холодному каменному полу. Но хотя мои члены мне не повиновались, мой рассудок от громких выстрелов встряхнулся, и я снова довольно ясно соображал.
Я понял, что то, что я только услышал, были выстрелы. Я не мог точно сказать, откуда донесся звук, раздался ли он в этом помещении или где‑то далеко в крепости, и постарался сосредоточиться на запахах, если уж я не мог как следует осмотреться. Возможно, пистолет Марии все еще лежал под ее одеждой. Но если это было так, кто и в кого тогда стрелял? Карл и Элен выбежали из комнаты первыми. Может быть, стреляла Юдифь?
Нет. Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться получше, но я не почувствовал запаха пороха или свинца, а только запах грязной одежды, пота, крови, а еще слабый аромат Юдифи, нежное дуновение любви. Поблизости от меня никто не стрелял.
И тем не менее они все отсюда сбежали.
В моем затылке разливалась тупая боль, которая была как‑то естественнее, чем та колющая, сверлящая и пульсирующая боль, которая посещала меня так часто этой ночью. Что там говорила Элен о сотрясении мозга? Мне было дурно. Но мне нужно выйти из комнаты. Если все в такой спешке выбежали из комнаты, то для этого были веские причины. Может быть, я потому только не чувствовал никакого запаха, что я лежал на полу, и запах после использования оружия еще не успел заполнить всю комнату. Может быть, в эту самую секунду позади меня стоит убийца и ждет только того, чтобы я взглянул на него в последний раз, чтобы он мог увидеть предсмертный страх в моих глазах, прежде чем в третий раз нажмет на курок и покончит со мной так же, как с Эдом и Стефаном. Мне нужно было выбраться отсюда, я был в опасности!
В состоянии, близком скорее к обмороку, чем к ясному сознанию, я собрал все силы в кулак, чтобы окончательно открыть глаза. Голая электрическая лампа, одиноко висящая под потолком, уставилась на меня своим злобным взглядом и мучила меня своим ярким светом, так что я начал напряженно мигать, прилагая все свои силы к тому, чтобы сопротивляться обмороку, который тут же надвинулся ближе, завлекая меня спасительной темнотой. Но опыт этой ночи научил меня, что то, что ждет меня за границей сознания, неизмеримо более ужасно, чем то, что может мне предложить действительность, так что обморок – это последнее, за что мне следовало хвататься. Убийца, который где‑то здесь прятался, был, конечно, далеко не глуп, однако он, без сомнения, был безумцем, который предпочитал убивать из засады и едва ли имел бы угрызения совести, стреляя в спящего человека. Я должен был собраться, должен был не сдаваться, не поддаваться обмороку, пока я не выйду из комнаты и не узнаю, что случилось с Юдифью и остальными. Пострадать я еще успею, уговаривал я себя, шепча проклятия, со стоном поворачиваясь на бок с таким огромным напряжением, как будто я двигался в густой каше, и начал продвигаться к выходу. Уж как минимум я страстно надеялся, что еще успею в этой жизни пожалеть себя. Сердце у меня в груди колотилось как барабан, а недавно еще свежая одежда, которую я на себя надел после душа, пропиталась потом и прилипла к телу. Я не успел даже осмотреться как следует, решил сэкономить свои силы, чтобы их хватило на побег. В ушах я слышал шум тока крови и удары собственного пульса. Дышал ли кто‑то за моей спиной?
Наконец я кое‑как дотащился до двери и измученный перевалился через порог. Я почувствовал немедленный выброс адреналина, как только мне пришла в голову мысль, что, возможно, убийца дожидался именно этого момента, чтобы в ту секунду, когда я уже буду думать, что я почти уже в безопасности, выстрелить в меня с садистской улыбкой. Мои пальцы цеплялись за гнилое дерево косяка, задыхаясь, я поднялся на ноги и попытался удержаться на них, но было такое впечатление, что я не чувствую ног, как будто там уже не было костей.
Это должно быть сон, в отчаянии подумал я. Ничего подобного не должно, не могло произойти именно со мной в действительности. А если это проклятый сон, тогда я мог, должен был собрать всю свою волю, чтобы повлиять на него, руководить им, самому решать, что будет дальше и чем все кончится! В поисках помощи я выглянул в коридор. Мне было все еще трудно держать глаза открытыми, и все расплывалось перед глазами, но прямо напротив я увидел раскрытую настежь дверь в другую комнату. Показалось мне или я сквозь шум в ушах расслышал голоса, доносящиеся из этой комнаты?
Тут я заметил, что справа от меня что‑то шевелится, возле лестницы в противоположном конце коридора. Смущенный и испуганный, я попытался различить контуры черного пятна, которое я только и смог увидеть сначала. Дети!
Полдюжины детей, построенные парами, ровными рядами приближались ко мне. Возле каждой двери, мимо которой они проходили, из группы отделялось двое и исчезали за дверью комнаты. Сильно сомневаясь в своем рассудке, я отцепил одну из рук от косяка, за который все еще цеплялся, протер глаза и повнимательнее всмотрелся туда, где, мне показалось, были дети, твердо убежденный в том, что со второго раза я их не увижу. Но они все еще были там, и я смог их рассмотреть еще более отчетливо. Это были светловолосые дети, мальчики с коротко остриженными волосами и девочки с длинными косами, все они были одеты в школьную форму и в блестяще отполированные черные лаковые ботинки. Я узнал их, вне всякого сомнения, это были дети с фотографии скаутской группы, но это еще не все, они казались мне странно знакомыми…
У меня не было времени копаться во всем этом. Мне нужно было бежать, найти Юдифь и остальных, и как можно скорее, пока силы меня не покинули и я не оказался беззащитным перед убийцей. К тому же в это мгновение я обнаружил, что с моими глазами что‑то не так. Как будто кто‑то наложил друг на друга два изображения: совершенно отчетливо я видел светлый коридор со свежевыкрашенными стенами, на которых возле каждой двери была прибита табличка с номером комнаты и именем, и одновременно я видел уходящий вдаль коридор с гнилыми дверями и отслаивающейся с потолка штукатуркой, такой, каким я его знал.
Это всего лишь сон, снова сказал я себе с отчаянным усилием. Я могу им управлять и могу его контролировать, и у меня есть силы пройти по коридору туда, откуда доносятся голоса, в комнату напротив, куда, наверное, убежали остальные. Словно пловец на старте я оттолкнулся от дверного косяка и нырнул в коридор, шатаясь, пересек ставший вдруг неимоверно широким коридор, облокотился о стену и, задыхаясь от усталости и обливаясь потом, дотянулся наконец до спасительного косяка противоположной двери, схватился за него руками и начал карябать ногтями гнилое дерево.
Это была дверь, на которой висел вымпел бойскаутов. Детским почерком, аккуратными отчетливыми буквами на табличке с именем было выведено «Франк Горресберг». Это мое имя!
Дрожащими пальцами я ощупал бумажную табличку, вставленную в рамочку, и вынул ее. Это была не иллюзия! Я ощупывал пальцами шершавую бумагу в моей ладони, она еще пахла типографским отбеливателем – это была действительность! Под моим именем было выведено еще одно: Маркус Куфер… Это имя не говорило мне ничего. Я заглянул в комнату и увидел образцовую интернатскую комнату. Простыни на узких кроватях были туго натянуты, а скромные подушки и шерстяные одеяла лежали аккуратно сложенные, как в казарме. Проклятый чужак в моей голове!
Как в комнатах Элен и Марии, как в той, где я первоначально остановился, так и в этой напротив двери находились два маленьких узких окна. Одно из них было полностью перекрыто тушей Карла, который стоял возле него и, как прикованный, смотрел вниз во двор. Элен и Юдифь стояли возле соседнего окна.
– Юдифь, – тихо выдавил я.
Юдифь испуганно вздрогнула и обернулась ко мне. Она услышала мой шепот! Хотя я до сих пор не мог с точностью сказать, где кончается сон и начинается реальность, я все же мог на сто процентов сказать, что, по крайней мере, я абсолютно реален. Ее лицо выглядело невероятно бледным, еще бледнее, чем недавно, когда Элен зашивала рану на ее руке. Это от потери крови, попытался успокоить себя я. Это все из‑за большой кровопотери, это совершенно точно.
Я почувствовал, как что‑то теплое стекает у меня из носа прямо на губы. Металлический, почти ржавый вкус распространился у меня во рту, а головная боль подступила с удвоенной силой, распирая мой череп изнутри. Я снова почувствовал что‑то чуждое внутри моей личности. Может быть, я действительно сошел с ума, подумал я, а может быть, у меня даже перелом черепа. Не знаю, что было бы лучше.
Губы Юдифи шевелились, когда она поспешила ко мне, но звуки, которые она произносила, не оставлял и следа в моем сознании, никак не сочетались в понятные слова, они громоздились в моей голове друг на друга и смешивались в какую‑то неудобоваримую массу. Я ощупал рукой нос. Когда я посмотрел после этого на свои пальцы, на них была темная кровь. Юдифь подошла ко мне, просунула мне руки под мышки и подвела к Элен, чтобы они могли поддержать меня вместе. Ее губы непрерывно шевелились, в моей голове оглушительно звучали и отдавались эхом бессвязные гласные и согласные звуки, но я не понимал ни слова из того, что она говорила. Издалека донеслась снова мелодия «Лили Марлен», и я узнал строчку скорее по мелодии, нежели по словам, и снова в моем мозгу вспыхнули слова Лили Марлен: «И мы свидимся снова…» Снова эти же слова, эта же мелодия, эти же такты…
Может быть, я потому потерял рассудок, что проломил себе череп?
Из окна был виден весь мощеный двор крепости.
Полная луна вышла из‑за черной завесы облаков (полная луна? Я руку бы дал на отсечение, что когда мы приехали в крепость Грайсфельдена, на ночном небе был виден лишь тоненький серпик!) и пролила серебристый, бледный свет на фронтон и стены старой крепости, в которых что‑то было не так. Я в замешательстве взглянул на обеих женщин, а затем снова в темноту. И докторшу, и Юдифь в ярко освещенном помещении и непосредственной близости я, тем не менее, видел как‑то расплывчато, а грубые, массивные каменные блоки, из которых была построена крепость, я мог рассмотреть во всех подробностях, хотя при этом они казались какими‑то нездешними, как будто из другого мира.
Юдифь указала вытянутой рукой на украшенную зубьями сторожевую башню, ту огромную круглую башню, у которой не было входной двери. На верхней платформе этой башни стояла Мария. Она была от нас на расстоянии нескольких десятков метров, была темная ночь, и, тем не менее, я совершенно отчетливо различал ее, более того: я видел каждую деталь. Журналистка стояла спиной к зубьям, прижимаясь к холодному камню, как будто она боялась чего‑то, что может появиться из опускающейся двери, которая вела на площадку, как будто она в отчаянном страхе отступала от чего‑то, пока ее не остановили зубья крепостной башни высотой почти по плечи. В руке она держала маленький пистолет. Над двором прокатился звук выстрела. Я не должен был бы узнать Марию в этой темноте, не должен был увидеть пистолет в ее дрожащей руке, и, тем не менее, я все это совершенно отчетливо видел.
Затем мои глаза заволокло туманом, а когда он рассеялся, я увидел на платформе уже не Марию, а темноволосую девочку в бордовом платье. Мириам! А с неба тянулась тонкие, словно паутина, марионеточные нити, которые управляли Марией и под воздействием которых она сейчас исполняла странный танец, состоящий из отрывистых движений, а из пустоты раздавалась мелодия, словно из огромного граммофона: «И мы свидимся снова…»
Мария забралась на один из зубьев. На платформе появился третий персонаж, мужчина в белом халате, но я не мог различить ни его лица, ни что он делал. Мне показалось, он кивнул ей, или это он угрожает? Я не понимал. В голове стучала неимоверная боль. Я зажмурил глаза, затем снова взглянул на крепость и снова увидел Марию, все еще стоящую на одном из зубьев. Она оглянулась через плечо к нам и несколько мгновений смотрела мне прямо в лицо. Это было совершенно невозможно, но у меня было такое чувство, как будто она прямо буравит меня взглядом. Потом она подняла пистолет и приставила дуло прямо ко лбу. По ее бледному, но необычайно выразительному лицу текли слезы. Сверкали серебром тонкие шнуры, связывавшие все ее члены с невидимым, таинственным кукловодом где‑то в недостижимой дали, который управлял каждым ее, даже самым незаметным, движением.
Снова раздался выстрел, но он прозвучал громче, ярче, беспощаднее всего, что я до сих пор слышал. Перед моими глазами что‑то ярко сверкнуло. И тут же меня охватила плотная темнота, которая избавила меня от нестерпимой боли в голове.
Я проснулся, стоя на обеих ногах перед огромными каменными воротами, которые охраняли трое мужчин, вооруженных алебардами и длинными мечами. На них были надеты длинные белые мундиры, и они производили такое впечатление, что не будут медлить ни секунды, если им представится возможность пустить в ход это оружие.
Мундиры? Приглядевшись, я мысленно поправил себя: Мужчины были одеты в белоснежные врачебные халаты с маленькими ламинированными табличками на груди, которые мне не удалось прочесть. Один из них, молодой мужчина с намечавшейся залысиной на лбу, сделал шаг мне навстречу. Я не испугался, не вздрогнул, но почувствовал нечто совершенно неожиданное: вину и стыд. Мне не разрешено проходить через эти ворота, пояснил мне мужчина категорическим тоном, местность за этими воротами для меня запрещена, потому что там прячется ужасное чудовище, которое только дожидается случая, чтобы растерзать меня. Но я был уверен, что я уже однажды проходил через эти ворота, и хотя мне и было стыдно, я попытался прошмыгнуть мимо охранников, но один из них крепко схватил меня за плечо. Он оттащил меня от ворот, железной хваткой держа мое запястье, и провел меня по крутой, извилистой тропе вниз. Это был неприветливый, пожилой человек, который выглядел примерно как Эд, если бы тот дожил до шестидесяти. Во время быстрой ходьбы, когда этот чужак тащил меня за собой, я оглянулся назад и только теперь заметал, что это были ворота в крепость Грайсфельдена, через которые мне запрещено было выходить. Ворота с падающей решеткой, путь через которые чуть не стоил нам с Эдом жизни! С зубьев крепости свисали огромные бойскаутские знамена.
У подножия горы, к которому вела крепостная дорога, стояли мужчина и женщина среднего возраста. Оба были блондины со светлыми голубыми глазами. Они стояли возле огромного «мерседеса» старого образца, но он выглядел так, как будто был новенький, и, казалось, ждали меня.
Мои родители!
Я узнал их только тогда, когда подошел совеем близко, но не понимал, почему они здесь и почему они хотят забрать меня. Они подались навстречу тому чужаку, который был похож на Эда, с какой‑то раболепной приветливостью, а я помнил отца как очень гордого, самолюбивого человека. Или это мне только казалось? В конце концов, я очень мало знал о своих родителях, и то, что я знал, было запечатлено в фотографиях моего единственного фотоальбома. Почти умоляюще, снизу, как маленький ребенок, я посмотрел на мужчину, который все еще крепко, до боли, сжимал мое запястье, но он не удостоил меня вниманием и что‑то обсуждал с моими родителями, чего я не понимал.
Я проснулся в поту, с колотящимся сердцем на узкой кровати в моей комнате – чье‑то прикосновение пробудило меня. Это была Юдифь, она низко склонилась ко мне, так что ее лицо было совсем близко к моему. Она озабоченно гладила меня по щекам тыльной стороной ладони. Во лбу все еще сильно болело, кроме того, я снова ощутил тупые удары в затылок, возможно, это было следствием сотрясения мозга, а согласно заключению Элен, это было весьма возможно после моей схватки с толстым трактирщиком. В первое мгновение я инстинктивно бросил взгляд на запястья Юдифи, чтобы убедиться в том, что на них не были завязаны шнуры. Понятное дело, никаких шнуров там не было, но какое‑то нехорошее чувство, осадок после возвращения к реальности остался, и я чувствовал, что что‑то здесь не так, что Юдифь каким‑то образом переменилась, но я был не в состоянии описать это изменение, которое я чувствовал в каких‑то неуловимых деталях. Я попытался подмигнуть Юдифи, чувствуя неловкость от моего состояния и моих собственных мыслей, состроить подобие виноватой улыбки, но это мне не удалось. И без того озабоченная складка на лбу Юдифи сказала мне, что моя неудачная гримаса скорее сделала меня еще более жалким.
– Ну, хватит! – услышал я грубый голос Карла. – Поднимите на ноги этого симулянта!
В следующую секунду мои глаза ослепил яркий свет. Я испуганно поднял руку и снова зажмурил глаза. Хозяин гостиницы взял фонарь и светил им прямо мне в лицо.
– Поднимайся, парень!
Тут было что‑то еще. Толстяк держал это в другой руке, но я успел это заметить в тот короткий миг, когда он еще не посветил мне в глаза фонарем, который он держал в левой руке, этим как будто для меня придуманным пыточным орудием. Что‑то маленькое, серебряное… Хромированный пистолет Марии!
– Что… что случилось с Марией? – испуганно прошептал я. Я не узнал собственного голоса. Он звучал очень чисто, почти как детский.
– Эта сумасшедшая пустила себе пулю в висок, – ответил Карл, чье участие в этом событии, мягко говоря, было под вопросом. – К счастью, обе дамы предпочли, как завороженные, стоял и смотреть в окно, когда я уже пустился бежать по лестнице.
Я мужественно приоткрыл глаза на два‑три миллиметра и посмотрел на хозяина гостиницы. Карл снисходительно улыбался. Его нарочитая пугливость теперь быстро превратилась в противное высокомерие, которое меня не только, как и раньше, сердило, но в данном случае и пугало. У трактирщика есть огнестрельное оружие! Втайне я проклинал Элен за невероятную глупость, с которой она выпустила его из поля зрения, только потому, что ей хотелось рассмотреть убитую на мостовой. Смущение и ужас не могли здесь быть оправданием!
– Я первый к ней подоспел, – Карл брезгливо поморщил нос. – Ужасное зрелище… Ее голова выглядела как взорвавшаяся дыня. Пушка лежала рядом.
– Как долго я был без сознания? – все еще очень тихим голосом, почти шепотом, спросил я, обращаясь к Юдифи. Я слышал, как дрожал мой голос. Мое сердце даже не пыталось вернуться к нормальному ритму, оно колотилось в совершенной панике, разрывая мне грудь изнутри.
– Не очень долго, – ответила Юдифь, качая головой. – Ну, может быть, минут десять. Почти все время ты что‑то напевал про себя. Какая‑то мелодия. Мы никак не могли тебя разбудить, ничего подобного я никогда раньше не видела.
– А я видела, – подала голос Элен, стоявшая где‑то сбоку, своим бесстрастным голосом. – Мне кажется, это выглядело так, как будто ты наркоман, перебравший дозу. Ты был полностью не от мира сего.
– Так, может быть, он наркоман, – презрительно фыркнул и безобразно ухмыльнулся Карл. – Он такой хилый, такой бледный…
– У него нет следов уколов ни на руках, ни где‑либо еще, – докторша подошла к Юдифи и посмотрела на меня уставшим, разбитым взглядом, и у меня было такое впечатление, что она говорила это скорее, чтобы возразить Карлу, нежели чтобы защитить меня, а может быть, просто оттого, что она была в этом убеждена. Она была бледна, но, слава богу, не производила впечатления, что может в обозримом будущем снова потерять контроль над собой. Было достаточно вещей, которые мне хотелось бы иметь – например автомат Калашникова или работающий телефон, но это было невозможно, так что было весьма кстати, что докторша оказалась на моей стороне.
– Что ты собираешься с нами делать? – спросила она, обращаясь к хозяину гостиницы.
– Буду следить, чтобы вы не топтали газоны, больше ничего, – хозяин гостиницы не был больше заносчивым, и даже улыбка превосходства, скользнувшая по его губам, бесследно исчезла. Пожалуй, впервые за все время, как я его знал, он выглядел честным и серьезным. – Просто я не буду спускать с вас глаз, и так, я надеюсь, спокойно пройдет ночь, – проговорил он. – А утром мы попытаемся дать знать о себе. Может быть, получится при помощи прожектора подать сигнал SOS азбукой Морзе, или еще как‑нибудь.
Его слова звучали не так уж безрассудно, если бы я хоть на секунду допустил, что этому трактирщику можно доверять. Но это было трудно, ведь он уже не раз обманывал нас. И я не мог поверить, что Карл всерьез заинтересован в том, чтобы спасти нас. Он просто хочет спасти свою шкуру, в этом я был уверен. Он законченный эгоцентрик, и по его собственным словам, об этом знала вся деревня. А может быть, он даже был безумцем, который убил Стефана и Эда, или даже фон Туна, ведь все‑таки он был здесь управляющим и у него были все предпосылки, чтобы убрать его с дороги, подстроив несчастный случай. Я точно не знал, какова, собственно, его цель во всем этом деле, искал ли он в действительности это мифическое нацистское золото, или у него были совершенно другие мотивы, но они были не менее эгоистические, это уж точно. Он в любом случае будет преследовать только свои цели, и я истово молился, чтобы Юдифь, Элен и я остались живы.
– Чтобы вам в голову не лезли нелепые мысли, мы сейчас кое‑чем займемся, – он снова отбросил в сторону свою серьезность и говорил с нами надменным, язвительным тоном. Хозяин гостиницы демонстративно взглянул на свои наручные часы. – До рассвета осталось еще несколько часов. Мы используем это время для того, чтобы снова пойти в погреб, и поищем там сокровища.
Он посмотрел на Юдифь с двусмысленной ухмылкой, и я бы, невзирая на пистолет в его руке, съездил бы ему кулаком по морде, чтобы подбить еще целый глаз, но я был слишком слаб и в голове у меня пульсировала боль.
– Может быть, нашей сладкой парочке повезет или вы еще зачем‑нибудь сгодитесь, – ехидно сказал он и улыбнулся фальшивой, короткой улыбкой. – Кто знает, если мы вдруг начнем откапывать килограммами золото, может быть, старый добрый Карл придется вам по душе. Золото иногда делает чудеса, не правда ли, красавицы? А сейчас помогите этому тюфяку встать на ноги. Мы уже и так слишком задержались в этих комнатах, – он показал пистолетом в сторону двери. – Давайте, давайте, вы пойдете впереди меня.
Юдифь и Элен подхватили меня под руки и подняли на ноги, при этом я почувствовал себя примерно так, как будто я катапультировался в кресле реактивного самолета, а люк не открылся. Казалось, моя голова вот‑вот разорвется на части, а в моем желудке бурлила едкая, пенистая масса, готовая, как лава из жерла вулкана, извергнуться наружу. Как только мои ноги почувствовали соприкосновение с полом, они тут же решили подогнуться, но обе дамы держали меня с неожиданной силой. Однако, когда Элен и Юдифь перетащили меня через порог, чуть не произошло худшее, и я мог бы не осилить коридор на своих ногах, если бы вот‑вот надвигающийся обморок все же не отступил. Кроме того, хаос пестрых точек из‑за сильнейшей боли, которая, казалось, вот‑вот разорвет мою голову, постепенно сложился если не в резкую, но все‑таки в узнаваемую картину. Я неожиданно для себя ощутил свои ноги, и они оказались даже относительно послушными и даже слегка окрепли, так что для поддержки теперь мне хватало одной Юдифи. В это время мы дошли до лестницы, и я начал спускаться по ступеням, стараясь подавить тошноту.
Фонарь Карла как лазерный луч разрезал темноту в вестибюле на нижнем конце лестницы, кружок света неуверенно блуждал по плитам пола, выхватывая частички пыли из воздуха, которые ярко, нереально высверкивали на мгновение, и ни несколько мгновений остановился на темном пятне на полу. «Кровь», – испуганно пронеслось у меня в голове. Я затаил дыхание. Это было место, на котором лежал Стефан, но вместо тела на полу была лишь наполовину высохшая лужица крови.
– В крепости еще кто‑то есть, – серьезно заявила Юдифь, прежде чем я успел сделать такое же умозаключение.
«Я же видел фигуру в белом кителе, – вдруг подумал я. – Она выглядела, как врач».
– «Врач», – с издевкой в голосе проговорил Карл. Вероятно, я думал вслух. – Меня не удивит, если ты начнешь тут нам рассказывать о белых слонах! Может быть, еще кто‑то видел здесь врача?
Юдифь и Элен молчали. Но они и не отрицают, заметал я про себя в ужасе от той мысли, что здесь, в этой проклятой крепости, мы можем быть не так одиноки, как до сих пор думали, а также и с облегчением, так как я, возможно, был не так уж безумен, как мне все чаще казалось.
– Ну что ж, – презрительно фыркнул Карл. – Если вам интересно, то я считаю, что у Марии не все было в порядке с головой. Она вела себя как сумасшедшая – говорила сама с собой, стреляла в фантом и танцевала как безумная балерина. Наверняка это она убрала труп Стефана, когда мы принимали наверху душ.
– Но в этом нет никакого смысла, – возразила Элен. Казалось, ее утомление, наконец, берет верх. Я надеялся, что в ближайшее время у нее не будет нервного срыва, как это уже несколько раз случалось этой ночью.
– В этом и есть сущность безумия, – пожав плечами, ответил Карл. – Сумасшедшие делают вещи, которые, с точки зрения нормальных людей, не имеют смысла.
«Например, роют землю в поисках нацистских сокровищ там, где их никогда не было», – подумал я про себя, но не решился этого высказать вслух, памятуя об оружии в руке Карла, а также о том обстоятельстве, что он, строго говоря, еще может захотеть взять реванш за ту злую игру, которую я затеял с ним на кухне. В остальном я был совершенно убежден в том, что Мария просто не была достаточно сильной физически для того, чтобы перенести труп спортсмена, в конце концов, для того, чтобы переместить его сюда, понадобились усилия двух сильных мужчин и одной волевой женщины. Мышечная масса тяжелее жира, и я знал, как тяжело было тело Стефана. Было совершенно исключено, чтобы хрупкая, маленькая Мария хотя бы по полу могла протащить тело этого мощного парня.
– Может быть, нам стоит посмотреть на кухне, не исчезло ли тело Эда? – зябко поежившись, предложил я.
– Ну ты и хитер, – Карл покачал головой. Если глубочайшая ненависть могла стать еще сильнее, то это случилось с ним именно в этот момент. – Ты, наверное, думаешь, что тебе удастся стащить из кухонного ящика еще один нож. Не в этой жизни, дорогой!
Он указал дулом пистолета в направлении лестницы, ведущей в подвал.
– Там дискотека. Вперед!
В тот момент, когда я находился на последней ступеньке лестницы, мой взгляд упал через открытую входную дверь в крепостной двор. Дождь прекратился, но плотные облака все еще закрывали луну, поэтому большая часть здания утопала в кромешной тьме. Я подумал, где же в точности может находиться тело Марии, и напряженно всмотрелся во тьму. Но ее нигде не было видно. Может быть, ее тоже убрали? Если она тоже исчезла, то тогда Карл уже не мог настаивать на том, что именно она перенесла труп Стефана. Достаточно будет, если Карл посветит лишь одну секунду в направлении башни, чтобы мы могли выяснить, одни мы здесь или нет.
– А ты уверен, что Мария действительно мертва? Может быть, ей нужна помощь, – начал я разговор, но это прозвучало так глупо, что в то же мгновение, как я произнес эти слова, я почувствовал стыд и начал ругать себя.
– Кто стреляет себе в голову, а потом еще падает с двадцатиметровой высоты, уже больше не нуждается в помощи, – с горькой усмешкой ответил хозяин гостиницы. – Может, нам стоит хотя бы накрыть ее тело покрывалом, – спросила Юдифь, и я подумал, что она поняла, что я имел в виду.
Карл презрительно фыркнул и смерил всех нас критическим взглядом, полным отвращения.
– Вы все что, некрофилы? – сердито спросил он. – Ваш интерес к трупам просто пугает. Я на сегодня… фу, что я говорю, до конца своей жизни я видел уже достаточно трупов!
Он грубо толкнул меня в спину, по направлению к выходу, и посветил фонариком в сторону маленького учительского общежития у противоположной стены крепостного двора.
– Там дискотека, – сказал он и начал толкать меня, Юдифь и Элен, как непослушных детей – перед собой по еще довольно глубоким лужам на мостовой. – Мы должны спуститься в подвал все вместе. И мы добудем золото.
«Неужели этот толстый трактирщик был так наивен, – спрашивал я себя, держась за руку Юдифи и идя рядом с Элен и Карлом сквозь темноту, – или он затеял с нами новую зловещую игру? Не ждет ли нас в подвале сообщник хозяина гостиницы, который перенес туда трупы и поджидает, когда ему приведут на расправу оставшихся троих?»
Что ж, это нам предстоит еще узнать, и, может быть, гораздо быстрее, чем думаем.

ЧАС ВОЛКА

– Раз уж вы себя так прилично ведете, то только после вас.
Погоняя нас маленьким пистолетом в руке, Карл направил нас вперед через двор, и только когда мы дошли до маленького учительского домика, направил луч фонари на каменные ступени, которые вели ко входу. Не только по его жестикуляции, но и по звучанию его голоса нетрудно было догадаться, что глубоко внутри он вовсе не был так хладнокровен и спокоен, как старался показать. Легкое дрожание его голоса и отрывистые скачки луча фонарика показывали, что он старается сдержать Дрожь руки, указывая нам дорогу.
«Я мог бы его одолеть», – думал я про себя, он очень нервничал и поэтому был уязвим, и к тому же у меня были еще к нему счеты. Я осторожно ощупал кончиками пальцев шишку на затылке, которая немедленно ответила на прикосновение пульсирующей, колющей болью. Этот безобразный, растолстевший субъект причинил мне, как минимум, сотрясение мозга, если не перелом основания черепа. Он избил и поранил меня, но еще больнее, чем шишка на голове, у меня саднила глубокая царапина, которую он нанес моей личности этим поражением.
Карл был не первым, кто бил меня за мою жизнь, в моей поздней молодости я почти что привык к ощущению кулаков, бьющих меня по липу. У меня был просто невероятный талант глупостью и необдуманными поступка вызывать гнев, и чтобы уменьшить урон от нападений, я ни разу не попытался защищаться от моих оппонентов, которые, как правило, были крупнее и сильнее меня (во всяком случае, в большинстве своем). В конце концов, я полностью растерялся – каждая попытка сопротивления с моей стороны лишь давала возможность, по моему убеждению, растянуть расправу на более долгий и совершенно ненужный срок или дополнительно провоцировала моих соперников. И поэтому в таких ситуациях я просто предпочитал молча сносить каждый удар и терпеливо выжидать, когда все это закончится. Но я никогда не был в таком отчаянии, как в эту ночь. И меня никогда не били на глазах женщины, которую я любил. Поэтому я испытывал сильнейший гнев и глубочайшее разочарование и стыд.
Но я не напал на Карла, а только взялся за руку Юдифи и послушно поднялся вместе с ней по ступеням ко входу, чтобы войти в расположенный за дверью темный коридор. Хозяин гостиницы не имел права обращаться так с нами, и его нервозность не могла объясняться лишь тем, что за прошедшие часы мы были свидетелями трех смертей (четырех, если считать внезапную смерть молодого адвоката, но после двух ужасных убийств и добровольного прыжка Марии с башни воспоминание о смерти адвоката в гостинице Карла уже не казалось таким ужасным, хотя это был первый труп, который я видел в жизни). Никто из нас не мог знать, что еще ждет нас этой ночью, и, возможно, хозяина гостиницы мучила совесть, потому что он‑то прекрасно знал о своих делишках.
Кроме того, я был не в лучшей физической форме, с тех пор как мне сделали операцию аппендицита 12 лет назад, а еще у престарелого хиппи был превосходный аргумент для того, чтобы командовать всеми нами: ручной револьвер тридцать восьмого калибра, который он крепко держал в правой руке.
Следом за мной, Юдифью и Элен Карл переступил порог и посветил лучом фонарика на старую деревянную лестницу, которая вела на верхний этаж, в котором располагался кабинет ректора, затем отвел луч в сторону, и я удивился, увидев, что с правой стороны располагается маленькая ниша, в левой стене которой имеется узкая деревянная дверь.
Хотя я не поворачивался лицом к Элен, мне казалось, я чувствую своим затылком ее скептический взгляд. Я никому не рассказывал, что отсюда тоже можно попасть в подвал, хотя моей задачей было обыскать учительский домик именно в поисках второго входа в подвал, и при этом было очень легко обнаружить этот вход. Но я этого не сделал, не проверил, есть ли здесь ход вниз, а вместо этого целенаправленно поднялся на верхний этаж. Я и сам не мог себе объяснить, почему. Мои ноги помимо моей собственной воли понесли меня в кабинет директора. Но теперь, когда мы подошли к этой двери, я уже не был больше уверен, что у меня было чувство, что это было правильно, что я поднялся наверх, более того, у меня было чувство, что это неправильно – направляться вниз. С каждым шагом, с которым мы приближались к этой подвальной двери, нарастало нехорошее, недавнее чувство, возбуждающее дурноту в моем желудке, и я чувствовал, как на моих висках и за ушами выступили крошечные капельки пота. Ты не можешь туда войти, пронеслось у меня в голове, ты знаешь, что это запрещено, ты знаешь, какое за это будет наказание.
Карл нетерпеливо потребовал, чтобы Элен открыла дверь. Несколько мгновений он шарил лучом фонаря в темноте лестничной клетки, куда нам следовало спускаться, затем ударил меня между лопатками рукоятью пистолета, это было не слишком больно, но я чуть не оступился на пыльной, узкой ступеньке, однако Юдифь своевременно схватила меня за руку покрепче и удержала от падения.
– Проклятие! – выругался я скорее от испуга, нежели от злости, хотя именно сейчас мог бы и рассердиться по‑настоящему. Мое недомогание постепенно превратилось в какой‑то иррациональный страх, стоило мне только по принуждению переступить порог. Конечно, я не мог знать, что нас не ждет ничего хорошего, совсем ничего хорошего… Я в раздражении круто обернулся к длинноволосому хиппи. – Ты что, хочешь, чтобы мы свернули себе шею? – спросил я.
– Прежде всего, я хочу, чтобы вы хотя бы слушались, – сухо ответил хозяин гостиницы и кивком головы настойчиво указал на лестницу. – Все остальное в данный момент несущественно. Несколько десятилетий я ждал этого момента и больше не собираюсь терять понапрасну время.
– Этого момента? – насмешливо спросила Юдифь, наморщив нос и недоверчиво глядя вниз на пыльные, узкие ступени. Затем она снисходительно пожала плечами. – Ладно – кто‑то ждет целую жизнь, чтобы сказать «да» перед алтарем, а другой того, чтобы сойти в какой‑то полуразрушенный подвал… Люди такие разные…
Я проследил за ее взглядом, но не заметил ничего особенного, кроме того, что ступени в большинстве своем перекошены и подгнили. Я озабоченно спрашивал себя, смогут ли они вообще выдержать наш вес или сразу подломятся под нами и мы кубарем скатимся в подвал, что будет не безболезненно. Я почуял слабый запах каменной и цементной пыли, возможно, это была пыль от обвала, который мы устроили во время наших отчаянных раскопок в поисках второго выхода из подвала (который я устроил, черт возьми, в конце концов, я должен быть хотя бы честным с самим собой).
Но это было еще не все, что учуял мой чуткий нос. Было еще что‑то, что‑то едва ощутимое, но, несмотря на это, весьма въедливое… Гниль, в первый момент подумал я. Или разложение?
Я решил не концентрироваться на этом слишком долго, пока этот загадочный запах не сделал меня еще более неуверенным, чем я был. Хватало и того, что с каждой секундой, что я находился на верхней ступеньке этой лестницы, мои колени дрожали все сильнее, и я старался списывать эту дрожь на оружие в руке Карла и на мое плохое самочувствие, чтобы не представлять себе во всех красках, что за органические соединения при гниении испускают такой запах, который мне, может быть, еще и померещился. Я не мог пускаться в мои медленно развивающиеся фантазии и эмоциональные кульбиты, которые впоследствии могут оказаться лишь одним из многих порождений чрезмерно высоких нагрузок, которым все мы здесь подвергались. Если я еще располагал какими‑то остатками сознания, то теперь я должен был сделать все для того, чтобы мой истощенный мозг не подвергался окончательным ударам, чтобы поставить заслон тому безумию, которое решительно его штурмует. Ничего не происходит. Может быть, немного пахнет гнилью, что совершенно неудивительно в таком старом крепостном подвале, возможно, это всего лишь гнилые ступени, которые немного странно пахнут, но в этом нет ничего внушающего опасения.
Я ощупью поискал старый черный выключатель, который находился на стене лестничной клетки справа от меня, и повернул его. Раздался неприятный скрежет, но конечно же никакие лампочки под деревянным потолком нижней лестничной клетки не загорелись. Я ругал себя за глупость, зачем я вообще искал этот выключатель, я же должен был знать, что ничего не получится, Глупо было ожидать, что все вдруг станет как прежде.
– Сперва сокровища, потом женщины, – обращаясь к Юдифи, ответил Карл с двусмысленной ухмылкой, которая внушала мне такое же отвращение, как варикозные вены на его ляжках. – Может быть, я еще услышу, как ты будешь тяжело вздыхать в нашу брачную ночь. Золото иногда творит настоящие чудеса. А теперь вперед, – закончил он каким‑то новым, угрожающим движением своим пистолетом. – Ты что, приросла к полу, детка?
Я был почти благодарен ему за его непристойное, бесстыдное поведение, потому что хотя бы на несколько мгновений на место моему подсознательному дискомфорту, из‑за злости, пришла настоящая ненависть. Было бы невероятно, что, несмотря на то что у тебя есть пара десятков лишних килограммов и жирные волосы, ты можешь позволить себе все что угодно только потому, что у тебя в руках опасное для жизни оружие. Во многих отношениях у меня была явно хорошая память, и этот толстый трактирщик в десятикратном размере заплатит мне за каждое оскорбление, которое он нанес моей маленькой Юдифи, не говоря уж о тех счетах, которые у меня к нему есть.
Юдифь чувствовала мое напряжение и поспешно потянула меня за собой на ступени.
– Вот дерьмо! – шепнула она мне, когда мы отошли на несколько шагов. – Не хотелось бы тебе, чтобы он подох?
Не останавливаясь, я озадаченно посмотрел на нее сбоку. Она имела полное право сердиться на Карла, и даже больше меня, потому что он задел своими словами именно ее, а не меня. Но все‑таки масштаб ее гнева удивил меня. Я уже заметил, что в этих мрачных застенках проявлял слабость характера и что все мы страдали от странной, пронизывающей все здесь атмосферы, идущей от каменных плит, из которых состояли эти стены. Поэтому мы были определенно агрессивнее и раздражительнее здесь, в этой заколдованной крепости, чем в своей обычной жизни. Но если и был кто‑то среди нас, кто, несмотря ни на что, все это время сохранял относительный контроль над собой, по крайней мере, относительно агрессивности, то это была Юдифь. И хотя я конечно же, без сомнения, хотел бы, чтобы Карл был мертв и валялся у моих ног, мне все же было почти больно слышать это от Юдифи. Она была среди нас островком здравомыслия, она была моим полюсом покоя, и здесь ничего не мог изменить один‑другой ее скандал с Элен. Она могла сильно возбуждаться, но я бы никогда не подумал, что и она была в состоянии чувствовать нечто вроде кровожадности. Но мне казалось, она всерьез говорила то, что думала. Она должна держать себя в руках, подумал я, она должна сохранить свою кротость, потому что ей не пристало задумываться о мести, смерти и убийстве – для этого у нее есть я. Я буду следить за ней, и если ей кто‑то причинит вред и если это будет на том же уровне, что позволил себе этот трактирщик, я не оставлю это безнаказанным. Будет достаточно, если один из нас возьмет грех на душу, и ради нее это сделаю я.
– Почему Мария мертва, а эта толстая свинья нет? – тихо продолжала она, и я прочел в ее быстром взгляде, который она бросила через плечо, нечто вроде вызова. – Лучше бы уж он пустил себе пулю из этого револьвера!
Я бросил взгляд на Карла для того лишь, чтобы удостовериться, что он не расслышал ее слов. Но той половины секунды, за которые я смог различить только его контуры в резком луче света, вполне хватило, чтобы заключить, что слова Юдифи вполне могли бы исходить и от меня, потому что я внезапно ощутил пугающий порыв накинуться на этого отечного престарелого хиппи и сломать ему шею. Мне кажется, мне даже представилось, как я это делаю, с садистской улыбкой, искривившей рот, и удовлетворенным блеском в глазах, а когда последние ступени скрипнули под моими ногами, меня вдруг заинтересовал животрепещущий вопрос – похож ли этот хруст на хруст сломанного позвоночника.
Страшным усилием я подавил в себе это представление и овладел собой. Я стал думать о Марии, как она стояла на зубьях башни, а также о той таинственной тени, которая приближалась, чтобы схватить ее. Кто‑то был там, в этом не было никакого сомнения. Я не рассмотрел его лицо, но я был совершенно уверен, что журналистка была не одна на верхней площадке этой башни. Кто же это был? Почему он пытался схватить ее и где он теперь? Я не мог этого знать, но Мария явно понимала, что происходит. Она выбрала самоубийство, только бы не попасть к нему в руки, черт возьми! Жуткая картина ее бесконечного падения на мостовую снова и снова вставала перед моими глазами, как будто я снова и снова просматривал эту сцену, отснятую все с новых и новых точек, на экране, который я видел перед собой в темноте. Была ли она жива, когда падала? Мне казалось, я даже видел выражение ее лица перед падением на мостовую. Невероятный испуг, смертельный страх, решимость умереть и одновременно облегчение, что удалось не попасться в руки этому некто, так как все, что может ожидать ее после смерти, казалось лучше того, что случилось бы, схвати он ее. Да кто же ее преследовал?
– Да что вы там шушукаетесь? – Карл направил луч фонарика прямо на нас с Юдифью и угрожающе поднял дуло пистолета.
Юдифь права. Мария обманывала нас и была весьма несимпатичной персоной. Эта фальшивая библиотекарша потеснила Элен с первого места в моем личном черном списке – но это только метафора. А вот Карл, этот жирный мешок с дерьмом, на самом деле заслуживал смерти. Этот бестолковый статист на сцене жизни, который обманывал нас неизмеримо больше, чем журналистка, который не упускал ни единой возможности посеять между нами вражду, который оскорблял мою Юдифь и избивал меня и который, используя оружие, гнал нас, словно рабов, сквозь заколдованное подземелье, он, который, быть может, уже имел на своей совести смерть Стефана и Эдуарда‑ковбоя и вел нас, может быть, к нашей гибели, – Карл был тем, кто давным‑давно заслуживал смерти. В какой‑то момент я был готов наброситься на него и, невзирая на его револьвер, сделать то, чего мне больше всего хотелось – просто разорвать его на куски голыми руками. Я спрашивал себя, а станет ли он и впрямь стрелять, а если да, то сможет ли попасть в меня в темноте.
Может быть, я и действительно кинулся бы к нему, но в этот момент луч фонаря осветил самую последнюю ступень лестницы, на которую я только что наступил, и я остановился, затаив дыхание. Сегодня ночью я видел достаточно крови, и поэтому даже за это короткое время и при таком плохом освещении я не мог не увидеть ее. Я совершенно отчетливо видел на нижней ступени капли крови.
Испуганный, я опустился на корточки и провел кончиками пальцев по влажно отблескивающему даже в такой темноте пятну, чтобы развеять последние сомнения если не для меня, то хотя бы для Юдифи и Элен. Но еще до того, как мои пальцы дотянулись до большого, около пяти сантиметров в диаметре пятна, я снова услышал голос Карла. На этот раз это был практически истерический вопль, и слышно было, как он с такой силой наступил на следующую ступеньку, что я понадеялся даже, что она под ним подломится, он рухнет и сломает себе шею.
– Эй! – взревел Карл пронзительным голосом. Я не знал, как он истолковал мой жест, но по всей вероятности, он истолковал его неверно, либо он исходил исключительно из того, что я вообще сделал какое‑то непредусмотренное им движение и испугался за свой авторитет, который он присвоил себе вместе с пистолетом Марии. – Вставай и вперед, парень! Вставай сейчас же, или ты никогда уже не поднимешься, понял?
Нет, он не хотел стрелять, заключил я. Если бы хотел, он бы обрадовался первому подвернувшемуся поводу, но как только появилась перспектива пустить в ход оружие в действительности, он испугался. Я уверенно ощупал красное пятно, рассмотрел в луче света, который хозяин гостиницы направил прямо на меня, кончики своих пальцев, на которых, как я и предполагал, была влажная еще, густая кровь, и многозначительно поднес руку к глазам Юдифи. Ее глаза испуганно округлились.
Карл сделал шаг вперед, без всякого предупреждения схватил Элен за ее стройную, тонкую шею, грубо притянул докторшу, которая была слишком испугана, чтобы кричать, к своему пивному брюшку и приставил ей к виску дуло пистолета. Фонарь с шумом полетел вниз по лестнице.
– Никому не двигаться! – хозяин гостиницы почти кричал. Я видел, как Элен вздрогнула. Она не сопротивлялась, и скорее мешал ей кричать или протестовать ужас, который явно читался на ее лице, нежели грубый, но не особенно ловкий захват Карла. Ее бледное лицо было видно и в темноте.
– Не дури, Карл! – Юдифь старалась придать своему голосу миролюбивый тон, но не могла полностью изгладить из своего голоса владеющие ею ужас и раздражение по поводу слишком уж резкой реакции трактирщика. – Нет никакого повода для паники, о'кей? Никто не пытается…
– Заткнись! – Карл перехватил Элен и теперь держал ее за волосы, резко дернул ее голову назад, Элен застонала от боли, и Карл прижал дуло пистолета к ее горлу. Потом он повернулся ко мне: – Вставай, повернись и иди дальше! И никаких больше глупых фокусов, понятно?
– Фонарь, – спокойно сказал я, послушно встал и намеренно медленным движением указал рукой на упавший фонарь, который лежал на каменном полу всего в шаге от нас с Юдифью. – Тут на полу кровь, Карл. Вот и все. Я только хотел вам показать, что там на ступенях кровь.
Некоторое время хозяин гостиницы недоверчиво смотрел на меня, но потом им снова овладели гнев и неуверенность.
– Нечего здесь командовать! – он еще раз грубо дернул Элен за волосы и угрожающе направил пистолет в мою сторону. – Поворачивайся! Направо! Быстро!
– Черт! Да что я могу тебе сделать‑то? – совершенно обессилено сказал я, обращаясь к Карлу, и сердито показал рукой на ступени и валяющийся на полу фонарь. – Выдернуть у тебя из‑под ног ступени? Или броситься на тебя с фонарем, рискуя тем, что ты застрелишь Элен, пока я до тебя доберусь? Будь уверен, я прикончу тебя, как только у меня подвернется для этого возможность, но сейчас ты вооружен. Так что отпусти ее и посмотри, что здесь, о'кей? Никому не придет в голову сопротивляться тебе, пока у тебя есть возможность всадить любому из нас пулю.
Прямое попадание, с гордостью за свое мастерство психолога, которое я продемонстрировал сегодня уже во второй раз, подумал я про себя, еще не договорив до конца. Злость в глазах Карла осталась, но неуверенность, которая сделала его таким непредсказуемым и опасным, исчезла. Я понял, что сказал именно то, что он хотел услышать, чтобы у него не было чувства, что он потерял контроль над ситуацией, которое, очевидно, было очень важно для него. Я видел, как он ослабил хватку на рыжих волосах Элен и как расслабились мышцы его руки, в которой он сжимал револьвер.
– Подними лампу, – потребовал он от Элен и немного подтолкнул ее в нашу сторону. – Подними ее и посвети на лестницу. Никто не двигается с места, понятно?
– Понятно, – бесцветным, хриплым голосом проговорила Элен так тихо, что я скорее прочел это по ее губам, нежели услышал. Она шла по лестнице на дрожащих ногах, слегка покачиваясь, и нагнулась за фонарем, при этом она так сильно качалась на своих шпильках, что я боялся, что она сорвется. Я с трудом подавил рефлекс поддержать ее, что конечно же привело бы к новому срыву трактирщика. Взяв в руки фонарь, она медленно и аккуратно осветила по очереди все деревянные ступени снизу доверху.
Пятно крови, которое я заметил на нижней ступени, оказалось не единственным на лестнице. На почти равных расстояниях на каждой второй ступени были еще не высохшие, следовательно, свежие капли крови в почти одинаковом порядке, так что можно было заключить, что тот, кто оставил эти следы, несмотря на свое ранение, двигался по лестнице равномерно.
– А вы уверены, что Мария мертва? – тихо спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я не видел, чтобы она лежала на дворе.
– Разве ты не видел, что случилось? – Карл презрительно фыркнул. – Она выстрелила себе в голову, и как будто этого ей было не достаточно, она встала на зубья так, что после этого упала с двадцатиметровой высоты на каменную мостовую. Мертвее не бывает.
Конечно, это так, подумал я про себя. Я видел это, и гораздо отчетливее, чем все остальные. Но ведь кровь откуда‑то взялась, и, кроме того, я втайне надеялся найти повод, чтобы поскорее уйти из этого подвала, который по какой‑то непонятной мне причине так пугал меня. А может быть, там, снаружи, у меня появится возможность как‑то перехитрить Карла, может быть, даже больше…
– Так, может, мы все‑таки хоть одним глазком глянем на двор? – стоял я на своем и одновременно проклинал себя за поспешность, которая могла привести к тому, что досада Карла быстро трансформируется в неуверенность, если он разгадает мой план. Не вопрос: я был способен выказать настоящее психологическое мастерство. Однако это предполагало, что надо думать своей головой, а я, мне кажется, уже не раз упоминал, что иногда веду себя как совершенный идиот.
– Я видела ее, Франк. Оставь это. – Я окинул Юдифь сомневающимся, но в то же время благодарным взглядом, потому что она, может быть, даже и сказав неправду, пыталась исправить начинающую накаляться обстановку.
– Это не самое приятное зрелище, – сказала она, качая головой и вяло пожимая плечами. – И вообще нам лучше не ломать себе голову над судьбой уже мертвых, а позаботиться о том, как нам поскорее выбраться отсюда, чтобы не оказаться в их числе.
– Но сначала мы поищем сокровища, – Карл взял у Элен фонарь и левой рукой показал налево, при этом его правая рука ни на миллиметр не двинулась, оставаясь нацеленной в ту же точку между моими бровями. – Вперед!
– Все еще думаешь о голубе мира на твоем джипе? – спросил я, оборачиваясь и протискиваясь бок о бок с Юдифью по темному коридору, который начался сразу за лестницей. Почему я не могу просто заткнуться? Мне следовало просто терпеливо повиноваться, молча дожидаясь подходящего момента, чтобы выхватить у толстого трактирщика пистолет. Он не хотел стрелять, и я это заметил. Но я был уверен, что, несмотря на это, он может это сделать, если почувствует себя зажатым в угол.
– Видишь, как плохая компания может испортить человека? – фыркнул в ответ Карл. Я прикусил себе язык, чтобы не ответить ему соответствующим высказыванием, что могло спровоцировать его и поставить нас всех в рискованное положение.
В неровном свете фонаря мы продвигались по пыльным, темным проходам. Запах бетонной пыли становился все сильнее, из чего я сделал вывод, что мы с другого конца приближаемся к той части подвала, которая обвалилась, – не слишком приятное открытие, как мне казалось. Никто из нас не мог знать, насколько велик ущерб, который мы причинили зданию, и насколько велика опасность, что после первого обвала последуют еще, после того как мы так основательно нарушили сложившуюся статику и без того ветхого лабиринта и, быть может, превратили подвал в хрупкий подземный склеп, который от малейшего дуновения ветерка может сложиться как карточный домик. Я неуверенно следил за перемещающимся по стенам коридора кружком света; с одной стороны от меня стены были сложены из бутового камня, а с другой – из литого бетона, а когда я посмотрел на оштукатуренный сводчатый потолок прохода, в который мы завернули по грубой команде Карла, в поисках трещин к щелей, то обнаружил их, к моему неудовольствию, немало.
Под потолком были протянуты толстые нити кабеля местами с рыхлой черной изоляцией, точно такие же, какие мы видели в доступной из основного здания части подземного лабиринта. Между ними находились покрытые зеленым налетом медные трубы толщиной с палец, которые выглядели не слишком надежными. Я надеялся, что то, что когда‑либо протекало по этим трубам, уже больше там не находилось и поэтому не могло просочиться наружу из какой‑нибудь прорехи, чтобы мы не могли надышаться какой‑нибудь химии, от последствий отравления которой могли бы страдать всю оставшуюся жизнь. А может быть, нам вообще и не грозило бы удовольствие заболеть раком легких или получить жуткие кожные язвы, а умереть этой же ночью от жестокого отравления. И теперь я уже, без всякого сомнения, чувствовал то, о чем я говорил еще на верхней ступеньке лестницы, и думал, что мне это только кажется: пахло разложением, не сильно, но очень отчетливо. Спертый, застоявшийся воздух в этом подземелье, смешанный с бетонной пылью, от которой щипало в носу, покрывало шершавым налетом язык и жгло в горле, затруднял дыхание.
Мне захотелось пить. Кроме того, мои колени, начавшие дрожать, как только мы приблизились к двери, ведущей в подземелье, дрожали все сильнее. Эта дрожь уже приближалась к такому уровню, что начинала мешать мне идти ровно и отвлекала от страха, что на самом деле в любую секунду нам может в буквальном смысле потолок упасть на голову. Но когда я глубоко вслушивался в себя, я слышал, что это нечто большее, чем обычный страх несчастного случая. Тихим шепотом где‑то в глубине мозга мой внутренний голос нашептывал мне, что мы неправильно поступаем, что нам нельзя идти по этой дороге и что лучше мне поскорее повернуть назад, пока я еще могу, потому что то, что ждало нас в глубине этого подземелья, было гораздо ужаснее, чем несколько кусков штукатурки или бетона, оторвавшихся от потолка, потому что это нечто гораздо хуже, чем сама смерть.
Я приложил все силы к тому, чтобы не прислушиваться к себе. Лучше мне сейчас на себе не сосредотачиваться, в конце концов, как говорила Элен, после рукопашной схватки с этим толстым хиппи у меня было как минимум сотрясение мозга. И возможно, это совершенно нормально, что я не слишком соображал и казался самому себе слегка шизофреником.
Я перестал следить за кружком света, отбрасываемым фонарем Карла, и опустил голову, так как мое внимание привлекло нечто не менее тревожное: кровавый след, который я заметил еще на лестнице, продолжался и в этом темном проходе, хотя мы прошли не меньше пятнадцати метров и сделали уже два поворота, а может быть, даже больше. Я перестал обращать на него внимание, хотя это, несомненно, было гораздо более важным, чем рассматривать трещины на потолке, но, видимо, след все это время не прерывался. Тот, кто совсем незадолго до нашего прихода был здесь, наверняка потерял иного крови – маленькими каплями, но в целом много.
Я не сомневался, что Мария мертва. Я сам видел, как она застрелилась и свалилась вниз на мостовую, и мне не надо было видеть ее труп собственными глазами, чтобы знать, что наша «серая мышка» мертва. Ну тогда кто мог оставить этот след? Стефан? Конечно, это мог быть Стефан. В конце концов, как‑то ведь он нашел дорогу внутрь крепости. Во время своего падения он не сильно поранился, может быть, у него немного кровил нос, прежде чем убийца прикончил его ударом кинжала в спину. И поэтому он оставил эти капли крови на полу, это могло быть так, убеждал я себя, но мне это не удавалось. В моем рассуждении была ошибка, даже если я не мог ее обнаружить из‑за своего плохого самочувствия.
Может быть, здесь побывала Мария после того, как обвалился туннель. Она была на башне, вероятно, в результате обвала открылся проход между обеими частями подвала, и она подумала, что это значит, что нам удалось проникнуть отсюда в круглое помещение под башней и таким образом найти еще одну дорогу на свободу, кроме крепостной стены. Эта теория мне понравилась. А то обстоятельство, что она содержала те же логические ошибки, что и теория, которую я развивал несколько секунд назад, я просто проигнорировал, потому что она давала мне надежду избавиться наконец от одутловатого образа Карла. И тем не менее, мой внутренний голос настойчиво твердил, что нужно осмотреть труп Марии на дворе, в то время как голос моего рассудка терпеливо, но не особенно успешно возражал, что это реальность, а не какой‑то дешевый фильм про зомби или захватывающий триллер Стивена Кинга.
Я уже давно был не в состоянии выдумать себе какую‑нибудь арифметическую головоломку, на которой я мог бы сосредоточиться, чтобы отвлечься от своих сумасшедших мыслей, не говоря уже о том, чтобы ее решить. Так что я ограничился тем, что начал считать свои шаги, что было не так оригинально, но зато полностью соответствовало моей цели. Когда мы сделали еще три поворота и я досчитал до ста двадцати трех, мы дошли до места крушения, которое устроили: обвал затронул не только то помещение, в котором мы в тот момент находились, но и значительную часть подвала. Если в последнем проходе мы только изредка натыкались на небольшие белые куски штукатурки, слетевшей с потолка, которые напоминали нам о катастрофе, то здесь мы вдруг увидели гору мусора высотой до бедер, который еще недавно был частью стены, граничащей с другой частью лабиринта. Трещины толщиной с палец тянулись по потолку от места обвала, разорванные куски кабеля торчали, как демонические, тощие пальцы, которые тянулись к нам из горы мусора, и кругом из пыли и бетона виднелись изогнутые, острые металлические обломки. Мне показалось, я услышал угрожающий скрежет, который раздавался откуда‑то поблизости, и схватил Юдифь за руку, чтобы оттащить ее подальше хоть на шаг туда, откуда мы пришли.
– Бинго! – Карл ликовал, он погнал нас обратно в сторону обвала и коротко посветил в направлении разрушенной стены. В ярком свете фонаря, слепившем мне глаза, я не мог видеть выражение его лица, но по звуку его голоса и жестикуляции я понял, что он очень взволнован. – Я так и думал… Именно так я это и представлял! – восторженно воскликнул он и двумя пальцами руки, в которой он держал фонарь, подцепил что‑то, что быстро обтер о заднюю часть своего смешного тренировочного костюма. Наконец он бросил на относительно свободное от мусора место пола кожаную папку из кабинета ректора.
Он опустился на корточки. В его неуклюжих попытках одновременно светить фонарем на строительные чертежи, расправлять их и рассматривать, кроме того поглядывать на женщин и на меня, направляя при этом на нас оружие, было что‑то трагикомическое, над чем бы я посмеялся, если бы из‑за страха и сухого воздуха мой язык не прилип к нёбу. Наконец он нехотя жестом подозвал Элен, чтобы она подержала фонарь над чертежами, которые один черт знал, как ему удалось спасти после обвала, где он их спрятал и каким образом он так незаметно снова оказался с ними. Совершая время от времени резкие движения, он попеременно изучал чертежи и обвалившуюся стену.
– Вот! – тихо прошептала Юдифь мне на ухо. – Сейчас мы можем напасть на него!
Я отрицательно помотал головой. Я не хотел рисковать. Карл мог снова впасть в панику и начать дико палить вокруг. Он поглядывал на нас через неравномерные промежутки времени, поэтому было невозможно рассчитать благоприятный момент, когда я мог бы на него броситься. Юдифь нахмурила лоб, и на ее лице я прочел смешанное выражение злости и разочарования – должно быть, она посчитала меня трусом. Может быть, она права.
– Спокойно! – прикрикнул Карл на Юдифь. – Нечего тут шушукаться! – Он развернул перед собой чертеж и ткнул указательным пальцем в место недалеко от круглого подвального помещения, которое должно было располагаться непосредственно под башней. – Я так и думал, что отсюда легче всего туда пробраться, – заключил он и гордо выпятил грудь, как индюк на току.
«И мы бы сэкономили силы на нескольких проломах», – презрительно подумал я про себя, но ничего не сказал, Карл удовлетворенно кивнул и посмотрел сквозь огромную дыру, которая образовалась от обвала в левой стене.
– Мой дедушка был прав. Я никогда в этом не сомневался, и сегодня я докажу это, – заявил хозяин гостиницы и глубоко вздохнул. – Да‑да, старый хрыч. Это был славный малый, скажу я вам. Он не пошел воевать во время войны, он был пацифистом, это у нас в крови, знаете ли. Вся эта военная возня – это не для нас. Наверное, я первый мужчина в нашем роду, который держит в руках оружие… – Он отвратительно улыбнулся, потом покачал головой. – Он печатал фотографии для знатных господ из этой крепости, – продолжал он. – Фотографии детей, сотен детей. Старик видел, как приезжали грузовики, когда война подходила к концу. Они спрятали сокровища здесь. Он всегда говорил, что сокровища нацистов лежат под круглой башней, он утверждал это вплоть до последнего дня своей жизни. Все ценное надо спрятать от русских, говорили они, и он это слышал, и все свезли сюда, в Грайсфельден. И мой дедушка был совершенно уверен, что отсюда ничего не было вывезено, ничего, что здесь было спрятано. Всю свою жизнь он следил за этой крепостью, разнюхивал все в туннелях, как только представлялась какая‑то возможность. И вот…
После такого потока слов хозяин гостиницы глубоко вздохнул и вдруг перешел на такой решительный и серьезный тон, что я и не знал даже, смеяться над ним или пугаться.
– И вот я здесь, чтобы взять свое наследство, – проговорил он твердым голосом, помолчал несколько секунд, засунул чертежи обратно в папку, затем заткнул папку снова за пояс и забрал у Элен фонарь. Затем он жестом потребовал, чтобы я первый пролез в дыру, а за мной следом Элен и Юдифь.
Только когда на другом конце горы мусора она энергично схватила за плечо и бросила на меня сердитый и разочарованный взгляд, я понял, что упустил очередную возможность напасть на Карла, пока он с усилием неловко карабкался через завал, как и Элен, которая лезла перед ним в обуви, которая скорее мешала, чем помогала ей. Даже докторша, которая уже давно выглядела изможденной, с отсутствующим взглядом, не удержалась от глубокого разочарованного вздоха, который, должно быть, должен был дать мне понять, что она считает меня болваном, да и я сам чувствовал себя так и без ее реакции. Но как только я понял, что у меня есть шанс, я тут же его и упустил, хозяин гостиницы уже оправился и энергично скомандовал нам направляться в граничащее со следующим проходом, которого мы достигли в результате образовавшегося пролома, новое ответвление, в котором мы повернули налево.
Некоторое время, которого, однако, вполне хватило, чтобы я полностью потерял ориентацию, Карл вел нас по лабиринту ходов, который был очень похож на ту часть подвала, из которой мы надеялись найти выход до самоубийства Марии, и мне даже казалось, что мы здесь однажды уже были. Стены были оштукатурены, на них не было трещин и щелей, потолки были сводчатые. Гнилостный запах становился все слабее и слабее, и на неравномерных расстояниях нам попадались стальные двери или пустые дверные проемы. Карл не заглянул ни в одно из помещений, расположенных за этими дверями, он гнал нас, словно скотину перед собой, и я не раз подумывал, не броситься ли мне просто в темноту и не сбежать ли, но не решался. Юдифь слишком медлительна, чтобы я мог ее увлечь за собой, и я не знал, чем трактирщик будет угрожать обеим женщинам, чтобы вынудить меня вернуться. Кроме того, к этому моменту у меня уже не было ни малейшего представления о том, как мы сюда попали, и я вообще бы мог не найти дорогу назад, тем более в темноте.
Я снова отверг очередную идею. Черт, да я просто неисправимый трус. Но я мог себя уговаривать, что я без всякого сопротивления подчиняюсь Карлу только ради обеих женщин и позволяю себя гнать по коридору рядом с Юдифью только ради них.
Я плохо видел, но я чувствовал запах пыли и измельченного камня, а кроме того, чего‑то едкого, чему я не мог подыскать названия – что‑то чужое, химическое. Я снова вспомнил о медных трубах и о сумасшедшей идее Элен об экспериментах по спариванию. Я озабоченно глянул на Юдифь. Надо надеяться, что докторша ошиблась. То, чем здесь был наполнен воздух, было, несомненно, вредно для беременной женщины. Я поймал себя на мысли, что ребенок от Юдифи был бы как минимум некоторым утешением после всех тех страданий, которые мы пережили за эту ночь. Здоровенький мальчик. Интересно, как бы мы его назвали?
Наконец хозяин гостиницы велел нам остановиться и осветил по очереди несколько дверей, которые примыкали к невероятно хорошо сохранившемуся, выкрашенному белой краской коридору. По бокам для ориентации они были помечены аккуратными надписями готическим шрифтом: помещения слева были обозначены как комнаты № XII, XIII и XIV, а справа я увидел две стальные двери с надписями «Лаборатория № 2» и «Исследовательская коллекция № 1».
Уже не раз спрашивал я себя с очень неприятным внутренним ощущением, что же здесь внизу происходило много лет назад, какую злую игру могли здесь затеять этот безумец Клаус Зэнгер и его соратники. Я вспомнил о документах, будивших ужасные подозрения, которые были разбросаны в помещении с кроватями, и о книгах, которые мы нашли в огромном чемодане Марии. Разведение людей, жестокие эксперименты над беззащитными детьми, измерения черепа, грузовики, полные кричащих, похищенных у родителей младенцев, и светловолосые дети на одеяле…
Я услышал, как забурлило в моем желудке, и потряс головой, как будто так можно было избавиться от этих ужасных мыслей так же быстро, как они на меня набросились. Напрасно. То, что происходило здесь во время войны, было так невероятно жестоко и бесчеловечно, что для этого не хватало даже моей буйной фантазии.
– Вот там можно пройти в башню, – Карл указал движением головы на левую сторону следующего перекрестка. – Быстрее, нечего здесь копаться.
На короткое мгновение свет фонарика скользнул по его лицу, и я увидел его выражение. Я испугался. Его глаз, который раньше был безнадежно заплывшим, был открыт и испещрен сетью красных сосудиков, как будто у него был жар, и хотя здесь, в подвале, было далеко не тепло, у него на лбу выступили капельки пота, а волосы намокли и прядями прилипли к коже. Он дышал быстро и тяжело, и я заметил, что от напряжения он дрожал всем телом. Он выглядел как помешанный. Очевидно, перспектива завладеть сокровищами, которыми он грезил всю жизнь, лишила его жалких остатков разума. Это делало его опасным.
Хотя мне показалось, что я только что услышал звук тихих шагов, которые направлялись к нам, я повиновался и потащил Юдифь вместе с собой в указанном направлении. Я не хотел раздражать Карла, а должен был постараться не упустить еще одну возможность неожиданно напасть на него. А что касалось шагов, то я успокоил себя тем, что, скорее всего, это было эхо наших собственных шагов, которое донеслось до нас, отразившись от каких‑то закоулков лабиринта.
Проход тянулся вперед всего на несколько метров, а дальше его преграждала массивная стальная дверь, с которой слоями облезала серая краска. На уровне глаз было маленькое окошко, задвинутое с внутренней стороны задвижкой. «Исследовательская коллекция № 2» было написано рядом на табличке на белой стене.
Вдруг у меня снова появилось ощущение дежавю, которое уже посещало меня раньше этой ночью, хотя я на сто процентов был убежден в том, что никогда не был в этой крепости, не говоря уж об этом подвале. Но это было нечто большее, чем просто внезапно возникшее смутное ощущение, что я когда‑то раньше был здесь, не какое‑то короткое возбуждение моего рассудка, вызванное какой‑то комбинацией красок и запахов, которые уже где‑то когда‑то мне встречались. Хотя мой разум энергично противился этому, почти истерически возмущался и твердил, что ничего подобного быть не могло, мои чувства настаивали на том, что я уже однажды был здесь, и забрасывали меня ощущениями, полученными здесь. Они таились в подсознании, были забыты и вытеснены, потому что были слишком ужасны, слишком мучительны, чтобы я мог не иначе поступить с ними, как сковать их цепями и избегать даже изредка бросать на них взгляд. Это был сильнейший страх, паника, сознание, что ни в коем случае и ни за что на свете нельзя открывать эту дверь, ни при каких обстоятельствах мои ноги не должны переступить порог этой двери, и я не должен хотеть увидеть то, что находится в этом помещении, потому что я не выдержу этого, потому что это может разрушить меня и ничего от меня не оставить. За этой дверью меня ожидало нечто несказанно ужасное, один лишь вид которого мог убить – и не только физически.
Дрожь в моих ногах внезапно охватила все мое тело. Я так крепко сжал рукой пальцы Юдифи, что ей, наверное, стало больно, и она посмотрела на меня смущенным взглядом. Я тяжело задышал, а сердце в груди застучало как барабан и мне вдруг стало ужасно жарко.
– Нечего копаться, парень! – Карл нетерпеливо ткнул меня револьвером между лопаток, потому что я не делал попыток открыть дверь. Его голос звучал, правда, уже не так решительно, как ему бы, наверное, хотелось, но все‑таки довольно твердо.
Этот трактирщик определенно был эгоистом, но при этом не слишком умным, потому что, даже если он и не пережил такую мощную атаку страха и паники, как я в этот момент, он все равно мог бы сложить два и два. Он мог бы предположить, что после всего, что мы узнали о бессовестных нацистских ученых, профессоре Зэнгере и этой крепости, ничего особенно приятного за этой дверью, которая так многозначительно называлась, нас не ждало. Но его сокровище было для него гораздо важнее нашего душевного благополучия.
– Открывай дверь! – настаивал он. – Немедленно!
– Я с тобой, – Юдифь глянула на меня с почти материнской заботливостью, шепча мне эти слова, я осмелел и нажал на грубую дверную ручку. Это я должен быть здесь ради нее и заботиться о ней, а не наоборот. Как я могу внушить ей чувство безопасности, если я сам не в состоянии владеть собой?
Чего бы я ни ожидал, открывая эту дверь, я этого не встретил. Карл медленно и осторожно осветил все помещение, в которое мы вошли. Оно чем‑то походило на кабинет ректора на втором этаже – по крайней мере, массивный письменный стол красного дерева у левой стены запыленной комнаты был, казалось, настоящим клоном того стола, в котором я нашел фотографии – он был абсолютно такой же, включая безвкусную настольную лампу с зеленым абажуром, только у этой лампы абажур был разбит и наполовину рассыпался, так что столешница была усеяна бесчисленными маленькими осколками, которые в свете фонарика сияли как изумруды. Справа на стене я различил деревянную стойку для ружей, в которой не было оружия, а только наклонно торчало деревянное древко, на котором висел треугольный вымпел. Я идентифицировал его как один из вымпелов на скаутской фотографии из потайного ящика. В остальном комната была совершенно пуста.
Правда, в противоположном конце комнаты находилась еще одна стальная дверь, но уже без смотровой щели. При взгляде на нее у меня случился новый, еще более мощный приступ паники. Мой желудок болезненно сжался и выбросил желудочный сок в пищевод, казалось, кровь застыл в жилах, а на шее затянули проволочный трос, потому что я никак не мог вздохнуть. В какой‑то момент мне показалось, что я могу потерять сознание просто от страха, и даже сделаю это, потому что, если бы это случилось, никто уже не посмел бы заставить меня сделать хоть один шаг. Но Карл безжалостно гнал нас вперед.
– Нам нужно дальше, – недовольно ворчал он. – Это всего лишь караульное помещение. А за следующей дверью находится хранилище.
Он нетерпеливо ткнул Элен в руку фонарь, протиснулся вперед нее, грубо оттолкнул Юдифь и меня в сторону, не дожидаясь, пока я сделаю первый нерешительный шаг вперед, добрался до двери, чтобы открыть ее. «Сейчас», – подсказал мне последний остаток моего измученного разума, каким‑то усталым, почти покорным тоном. Именно сейчас имеется наилучшая возможность наброситься сзади на толстого трактирщика, повалить его на пол и отобрать у него оружие. Но я был не способен что‑то сделать. Мои ноги больше не слушались, все мои силы уходили только на то, чтобы хоть как‑то держать их под контролем, чтобы они просто не понесли меня из этого жуткого помещения по лабиринту, чем я не добился бы ничего, кроме тою, что моя паника полностью бы мной завладела, а разгневанный Карл остался бы с обеими женщинами, на которых он, несомненно, самым неприятным образом выместит свой гнев за мой побег.
Хозяин гостиницы рванул дверь. Навстречу мне вырвался прохладный воздух, который принес с собой почти удушающий запах какого‑то химического вещества. Мне был знаком этот запах. Я по‑прежнему не мог его назвать, но я знал его лучше, чем мне бы хотелось, ближе, чем любой нормальный человек на свете. Это уже было не дежавю, это были воспоминания о чем‑то очень знакомом, но по какой‑то причине недосягаемые, как будто воображаемые руки, скованные толстыми цепями, цепями, напоминающими те, что были вмурованы в стены тех камер‑клеток, в которых мы побывали этой ночью; воспоминания, запертые в спартански оборудованных камерах, в которых звучали крики страха, отчаяния, беспомощности. Смертельный страх.
– Формалин, – тихо констатировала Элен, подходя к Карлу и освещая фонариком комнату за второй дверью. – Здесь пахнет как в нашем старом университетском анатомическом театре.
Докторша и Карл сделали шаг вперед, внутрь помещения. Юдифь последовала за ними и потащила меня.
Желтый луч вырвал из темноты длинные стеллажи; потускневшие от времени серые металлические стеллажи с кучей стеклянных емкостей различных размеров, точно таких же, как консервные банки в той кладовой в передней части подвала под главным корпусом.
– В прошлый раз это были испорченные сливы, – сказала Юдифь то, в чем я и сам старался себя убедить, но по звучанию ее голоса я понял, что она верит в это так же мало, как и я. Как в старом университетском анатомическом театре – слова Элен звучали у меня в ушах. Формалин…
Металлические стеллажи располагались по бокам от нас, образуя своеобразный коридор. Так как у них не было задних стенок, сквозь стеллажи можно было видеть, что помещение, в которое мы вошли, было внушительных размеров и уставлено узкими металлическими стеллажами, которые образовывали множество проходов. Стеллажи были снизу доверху заполнены стеклянными банками, которые были величиной от маленьких мармеладных банок до огромных бутылей, в которых поместилось бы до 20 литров жидкости. Элен осветила лучом фонаря противоположную стену, на ней оказались еще две двери, левая из которых была обозначена как Акустическая комната, а правая Комната XIII. Перед ними стояло множество керамических емкостей, закрытых стеклянными дисками по видимости герметично. Они напоминали по форме и размеру отслужившие купальные ванны, которые часто используют сельские жители как поилки для животных на пастбищах. Даже отсюда мне было видно, что на прозрачных пластинах, которыми были закрыты эти ванны, так же как и на всех стеклянных банках на стеллажах, были прикреплены когда‑то белые, пожелтевшие от времени этикетки, на которых красовались буквы и цифры, весьма похожие на даты. Большинство из них относилось, таким образом, к 1943 и 1944 годам, а некоторые и к 1945.
Я изо всех сил боролся со своим все еще не побежденным инстинктом бегства, и впервые с тех пор, как себя помню, отважился повиноваться голосу моего разума, который заставил меня объективно проанализировать, куда мы, собственно, попали и что нас здесь ожидает. С противоречивым чувством вынужденного любопытства я стал рассматривать емкости справа от меня, которые также привлекли внимание Элен, так что она некоторое время неподвижно светила фонариком на одно место. На какую‑то долю секунды мне показалось, что я заметил тень, мелькнувшую во втором или третьем ряду стеллажей, и мое сердце на мгновение замерло, а затем сделало какой‑то особенно сильный скачок, так что я подумал, что оно соскочило со своего места и надавило на мои миндалины, и только потом заняло свое положение за передними ребрами. Но все‑таки я решил, что это тень от фонаря, свет которого перемещался по комнате.
Я сосредоточился на стеклянных емкостях и установил источник едкого химического запаха, который висел в пыльном, спертом воздухе: некоторые банки свалились, разбились и из них вытекла прозрачная жидкость, которую докторша, теперь уже не казавшаяся изможденной, а напротив, свежей и очень внимательной, идентифицировала как формалин. Между осколками некоторых полностью разбитых банок лежали видоизмененные до неузнаваемости, сморщенные… предметы.
Препараты, ворчливо поправило меня мое сознание, которое не давало мне расслабиться. Нет никакого смысла закрывать глаза на правду, отрицать очевидное, с которым я столкнулся теперь нос к носу. Это была анатомическая коллекция, мрачный музей человеческих органов и конечностей, сокровищница профессора Клауса Зэнгера, если уместен здесь этот черный юмор.
Первые неповрежденные баночки, на которые Элен навела свет фонаря, были высотой не больше десяти сантиметров и примерно такого же диаметра. Внутри находились вертикальные стеклянные стеночки, разделявшие их на три камеры. В каждой камере располагалась пара глаз в той же остро пахнущей жидкости, которой были заполнены все емкости. Находящиеся в одной емкости нары глаз были как‑то жутковато похожи на соседние пары – и не только по цвету. Так, по цвету, похожи были все пары, потому что все они были голубые. Они были не только похожи, но выглядели как одинаковые, у них были те же мелкие особенности, тот же самый размер и… то же самое выражение?
Может ли у мертвых глаз быть индивидуальное выражение?
Я снова вспомнил об ученых книгах из чемодана Марии. Близнецы, подумал я. Не слишком ли часто там повторялось о близнецах, об опытах с этими естественными клонами? И эти глаза в банках, не слишком ли они маленькие для взрослого человека?
Я не хотел дальше развивать эту мысль. То что я видел, было достаточно ужасным, чтобы я не пытался притянуть сюда еще какие‑то свои дилетантские и к тому же жутчайшие интерпретации. Я решил, что нечаянно ошибся и что вовсе не все пары глаз были голубыми, возможно, среди них попадались и зеленые и даже карие экземпляры, из которых большинство было либо просто ужасно деформировано, как будто их прижигали, либо были светло‑ или среднеголубыми, пронизанными неприятными лопнувшими сосудиками. Метиленовый голубой… Я очень старался, но мне не удавалось, я все время пытался соединить то, что видел, с тем, что недавно узнал. Опыты с метиленовым голубым красителем. Светлые волосы, голубые глаза, светлая кожа, образцовый ариец, поиски рецепта совершенного человека…
Я почувствовал, что что‑то кольнуло тыльную сторону моей ладони. Это были ногти Юдифи. Я освободил руку от ее крепкого пожатия и обнял ее за плечи, чтобы как‑то защитить, хотя сам я себя чувствовал не лучше, а может быть, еще хуже, чем она, и мне тоже хотелось прислониться к чьей‑нибудь груди, чтобы почувствовать защищенность и безопасность. Если бы моя мать не была давно мертва, если бы это было возможно, если бы я сам не вышел уже давно из детского возраста, мне бы хотелось, очень хотелось прижаться сейчас к материнской груди. Но сейчас мне ничего не оставалось, как только попытаться дать Юдифи то, чего сам я не мог получить, и попытаться почерпнуть хотя бы минимум тепла из физической близости с Юдифью.
Элен медленно пошла дальше и осветила еще один ряд банок на левых стеллажах. Мы с Юдифью без всякого приглашения последовали за ней. Собственно, почему? Черт возьми, мне нужно было бежать отсюда, бежать куда глаза глядят! Но, похоже, мои ноги этой ночью не подчинялись мне, как будто они имели свою собственную волю, которая время от времени оказывалась сильнее, чем команды моего собственного мозга. Точно так же, как незадолго до этого они сопротивлялись тому, чтобы войти в эту комнату ужасов, они и не собирались теперь ее покидать, пока я вдоволь не намучился всем, что меня здесь ожидало, как будто они хотели наказать меня за то, что я вынудил их вообще сюда войти.
– Седьмая неделя, около двадцати пяти миллиметров, – произнесла Элен, глядя на содержимое одного экспоната на левой стороне, и прочла с этикетки, которая была к нему приделана, несколько цифр, насчет которых я сомневался, что они действительно так много ей говорят, как она пыталась нам показать. Она говорила тихо, но звучало это как‑то ненормально деловито. Она снова защищается, подумал я про себя. Она предпочитала прятаться под своим пуленепробиваемым белым халатом врача, хотя вряд ли она переносила то, что видела, лучше, чем я. Мне был противен ее тон.
– Удивительно, что такая необыкновенная коллекция хранится здесь, в крепостном погребе на краю света.
Она подошла немного ближе к длинному ряду банок среднего размера, осветила их и рассматривала с выражением живейшего научного интереса на липе. В это мгновение я легко мог представить ее себе в белом халате с эмблемой СС на нем. Она могла бы быть одной из них, если бы родилась на три четверти столетия раньше, с отвращением подумал я. Может быть, она и была из этих? Может быть, вовсе не Карл представлял наибольшую опасность для нас, а именно она? Или она с ним заодно, и оба они разыгрывают зловещую игру со мной и Юдифью? Почему она просто не сбежит? Хозяин гостиницы прекратил, по крайней мере сейчас, размахивать своим пистолетом, наоборот, вовсе перестал обращать на нас внимание и уставился с притворным ужасом на дюжину стеклянных емкостей, про которые мне вовсе не хотелось знать, что там.
А почему я не убегаю?
– Они использовали это в исследовательских целях, – качая головой, проговорила докторша и показала на банку, про которую она уже раньше сказала седьмая неделя, примерно двадцать пять миллиметров. Я не гинеколог, но мне не надо было внимательно всматриваться, чтобы понять, что речь идет об эмбрионе. – Тут можно все очень подробно рассмотреть. Голова занимает немного меньше половины массы, и уже видны начальные образования для ушных раковин, – с восторгом комментировала Элен, – и глаза уже сформированы, только как черные пятнышки, но тем не менее… А вот ручки и ножки… даже крошечные, бесформенные пальчики. Нечто подобное всегда производит немного неприятное впечатление. А всего несколько недель назад это была лишь сперма и женская яйцеклетка.
Она светила дальше и подробно рассказывала о каждом заформалиненном эмбрионе или плоде. Пятнадцатая неделя, закрытые, полностью сформированные глазные веки на слишком большой голове, на которой уже есть губы и маленький нос… Я как завороженный почти механически следовал взглядом за кружком света и ненавидел докторшу за ее более или менее научные, но все же в основном очень сухие пояснения. На лбу видны темные сосуды, пуповина обвивает маленькое тело, пальцы рук и ног полностью сформированы, на голову приходится примерно одна треть массы тела…
Как бы мне хотелось рявкнуть на нее, чтобы она, наконец, заткнулась! Мне хотелось выбить у нее из рук фонарь, чтобы она прекратила светить на этих малюток, которые никогда не увидят дневного света, этим ярким фонарем и заставлять меня смотреть на то, что она показывала. Но я все еще был как под гипнозом, я еще не овладел своими членами, а мой язык все еще был обложен шершавым налетом и так крепко прилип к нёбу, что я боялся: чтобы снова открыть рот, мне придется или воспользоваться руками, или влить в него как минимум несколько литров воды. А наша докторша все говорила и говорила, описывая более дюжины мертвых зародышей и, наконец, дошла до готового к рождению ребенка, который был помешен в огромный стеклянный цилиндр вместе с материнской маткой. Все органы и конечности младенца были окончательно развиты, они казались связанными, так как в матке было мало места для растущего тельца.
– Тридцать шестая неделя, – заключила Элен. – Около сорока пяти сантиметров. Этот ребенок был абсолютно жизнеспособен.
«Если бы его не убили и не вырезали вместе с маткой из материнского тела», – добавил я про себя. Цилиндр с неродившимся ребенком начал вращаться у меня перед глазами. Я на несколько секунд сомкнул веки и глубоко и медленно вдохнул и выдохнул, насколько это вообще было возможно при таком запахе и пыльном, сухом воздухе, от которого у меня щипало в носу и в горле. Когда Элен прошла несколько шагов и остановилась, Юдифь потащила меня дальше и остановилась позади докторши, чтобы уставиться на очередной препарат, который высветила Элен, с таким непонимающим выражением лица, что оно вообще казалось лишенным выражения. Карл тоже подошел к нам и рассматривал выставленные препараты одним расширенным от отчаяния глазом, в то время как другой заплывший и покрасневший глаз он мог едва приоткрыть. Его лицо совсем побледнело, и его когда‑то розовая, румяная кожа казалась почти прозрачной.
В массивных стеклянных цилиндрах находились препарированные головы. И головы взрослых, но в основном головы детей, и часто такие, которые должны были бы принадлежать близнецам или сестрам и братьям, очень похожим друг на друга. В большинстве случаев из мертвой белой кожи торчали светлые волосы. В основном голубые глаза им оставили.
Я заметил, что инстинктивно перестал дышать, но не стал с этим бороться. Если я задохнусь, будет даже лучше. Потому что не думаю, что когда‑нибудь я смогу стать тем же, кем был, каким приехал сюда, а еще потому, что я ни в коем случае не хотел бы быть тем человеком, каким я могу стать после возвращения из этой крепости, после экскурсии по этому подвалу, потому что я никогда больше не смогу получать удовольствие от жизни, хотя бы уже по той причине, что просто не смогу больше спать. Я был готов рехнуться, и совершенно очевидно, что я в лучшем случае мог бы стать наркоманом, ночующим под мостом, потому что я никогда не смогу переработать и успешно забыть то, что здесь случилось, что мне пришлось здесь увидеть и с чем, возможно, еще придется встретиться.
Примерно в половине случаев у этих голов была оставлена невредимой только одна сторона лица, в то время как с другой стороны были удалены либо часть кожи, либо вся кожа, либо разные мышцы и ткани. На некоторых отсутствовала только кожа с половины лица, и можно было видеть оголенные мышцы, а на некоторых была даже удалена часть черепной коробки, так что можно было видеть участки мозга.
– Это… это нетипично, – заметила Элен. Даже она на какое‑то время потеряла дар речи, и ей стоило больших усилий снова заговорить. – Обычно такие препараты подготавливают иначе, я хочу сказать, что полностью удаляют кожу, для того чтобы нельзя было узнать лицо умершего… А эти… – она пожала плечами, покачала головой, снова взяла себя в руки, и произнесла следующие слова, за которые я готов был ее убить, а лучше прямо здесь расчленить и рассовать по разным банкам, превратив в такие же вот препараты, – они оставили, чтобы на них можно было посмотреть. Большинство из них довольно красивые дети. Да и проще так, даже наводит на глупые мысли…
Должно быть, она хотела мрачно пошутить, чтобы хоть немного разрядить напряженную обстановку, но это ее высказывание не привело ни к чему хорошему, как раз наоборот. Юдифь, которую я все еще обнимал за плечи, вздрогнула, как будто получила сильный удар по лицу, и в то же мгновение Карл вернулся в сознание, вспомнил, что он все еще вооружен и что он здесь руководит всей ситуацией. Он направил на Элен револьвер и препроводил ее, сверкая сердитым глазом, всего лишь на несколько шагов вперед, для того чтобы она посветила на участок стеллажей, расположенный немного повыше.
Я думал, что ничего хуже уже не может быть, но я ошибался. После созерцания отрезанных детских голов нам предстояло увидеть примерно десяток обезображенных пулевыми ранениями лиц молодых людей, иногда совсем еще юных.
– Это не боевые ранения, – нахмурив лоб, произнесла Элен.
– Почему вы пришли к такому заключению, госпожа Всезнайка? – язвительно произнес Карл, который, слава богу, снова обрел дар речи, и презрительно фыркнул. – Если их фамилии не упоминаются в Кодексе чести, это еще не значит, что они погибли не на войне. Довольно значительная часть погибших во время войны были в очень юном возрасте, насколько я знаю.
– Пулевые каналы, – Элен не поддалась на провокацию хозяина гостиницы, воздержалась от отвратительных замечаний, а ограничилась деловитой профессиональной передачей своих научных знаний. – У каждого образца пулевой канал находится под разными углами, а входное отверстие остается на одном месте. Все пулевые каналы выглядят так, как будто пациенты во время выстрела находились в неподвижном положении, но получили ранения еще при жизни… Но вот тут… – она указала на несколько маленьких записок, которые были приделаны к другим препаратам, на которых не было видно следов выстрелов, – вот, посмотрите.
На одинаковых больших листках были напечатаны изображения соответствующих препаратов, которые еще более отчетливо, чем сами препараты, показывали, по причине каких уродств эти экспонаты были добавлены к этой коллекции. «Гипертелоризм», – прочел я на одном из белых листков, который был наклеен на стеллажную полку под стеклянным сосудом, в котором помещалось кажущееся невероятно плоским человеческое лицо. Глаза были посажены очень далеко друг от друга, переносица была деформирована и аномально широка.
– Врожденный дефект, – прокомментировала Элен. Мне захотелось задушить ее за такое определение: дефект. Было бы правильнее сказать: страдание. Этот человек должен был всю свою жизнь страдать от своего собственного облика, имел, наверное, много других пороков на своем теле, которые, возможно, удалили с него после его смерти, которая, возможно, и не была естественной, и этот человек, вполне возможно, мог быть просто жертвой научного рвения.
– А вот здесь определенно фибросаркома, – пояснила Элен, указывая рукой на ужасную язву, распространившуюся на все безжизненное лицо. – Злокачественная опухоль соединительной ткани с ярко выраженными коллагеновыми образованиями в костях и суставах. А вот здесь, – она осветила лицо лысого человека, которое было полностью сохранено, но было очень морщинистым, прямо сморщенным, – случай Cutis vercitis gyrata, – в ее голосе послышались почти восторженные нотки, – повышенное образование морщин и складок, наблюдающееся преимущественно на коже головы. При этом возникает рисунок, похожий на рисунок мозговых извилин. Этот феномен обычно наблюдается у душевнобольных или у психически лабильных людей.
Она пошла дальше и направилась к ваннам возле стальных дверей в конце стеллажей. Юдифь и я последовали за ней и Карлом, и я подавил порыв ощупать свой лоб, чтобы убедиться, что у меня, так как я уже почти душевнобольной, или уж, по крайней мере, уже давно психически лабильный, еще не образовалась эта Cutis vercitis gyraten плачевное состояние моей измученной души еще не проявилось этими жуткими внешними признаками.
– Это… – Элен остановилась, несколько мгновений внимательно смотрела на стеклянную крышку на средней керамической ванне и наконец низко наклонилась вперед, чтобы стереть рукавом ее страшно дорогого костюма лежащий на ней толстый слой пыли. Она с отвращением поежилась, как будто надкусила кислый лимон, и на лице ее появилась гримаса. – Ничего подобного я еще никогда не видела, – с отвращением произнесла она.
Мне следовало обратить внимание на это предостережение. Передо мной стояла опытный, невозмутимый хирург и в ужасе смотрела на содержимое керамической ванны в покинутом анатомическом музее нацистских времен, при этом ее и без того очень светлая кожа абсолютно потеряла всякий цвет, Я видел, как задрожал конус света, который испускал фонарь в ее руке. Что бы ни было в этой емкости, оно должно, было быть несравненно ужаснее, чем все, что мы до сих пор видели в этом подземелье. И все‑таки я взглянул ей через плечо. Может быть, так было даже лучше, увидеть весь этот ужас как есть и затем постараться переварить увиденное, чем избегать смотреть на все это и предоставить моей фантазии рисовать всякие невероятные ужасы. Но в данном случае моей фантазии никогда не хватило бы, чтобы вообразить нечто подобное тому, что находилось под этим толстым стеклянным экраном.
Там были размещены два целых тела, тела мальчиков примерно десятилетнего возраста, которые с первого взгляда показались мне сиамскими близнецами, но потом (и зачем я смотрел на это все еще? Я не мог этого дальше выносить!) я заметил, что они соединены искусственно, хирургическим путем. Большая часть кожи на их спинах была удалена, а затем они были сшиты ужасными черными нитями, которые все еще торчали из толстых, вздутых рубцов, спиной к спине. Если бы у Франкенштейна были сыновья, то они походили бы на эти бедные маленькие создания.
– Почему люди делают нечто подобное? – беззвучно прошептала Юдифь. Не думаю, что она действительно ожидала ответа на свой вопрос. Но Элен все же попыталась ответить.
– А ты помнишь заметки об этом докторе Менгеле и компании? – Элен преодолела свой ужас и пожала плечами. – Кое у кого была сумасшедшая идея обеспечить таким образом органический обмен кровью и понаблюдать за его последствиями. В данном случае последствия очевидны, так как оба ребенка умерли еще до того, как зажили швы.
– А здесь тоже близнецы, – Карл вытер спущенным рукавом своего спортивного костюма запыленную стеклянную пластинку на следующей ванне и слабым кивком указал Элен посветить туда. Он заметно дрожал и тяжело дышал.
Почти насильно я оторвал взгляд от детей Франкенштейна и посмотрел на находку трактирщика. В первый момент я не понял, что имел в виду Карл, так как я увидел в керамической ванне только одно детское тело, залитое формалином. Это была максимум десятилетняя светловолосая девочка, длинные волосы которой, заплетенные в косички и завязанные розовыми лентами, лежали на ее плечах. Этой, не больше метра двадцати, девочке после смерти не потрудились даже закрыть глаза, и ее взгляд и сейчас, спустя шестьдесят лет после смерти, выражал смертельный ужас. Брюшная стенка была полностью удалена.
Она была беременна близнецами на позднем сроке, когда умерла. Не рожденные дети лежали внутри матки, головками в направлении родовых путей, плотно прижатые друг к другу, как будто они чувствовали дикий страх своей слишком юной матери и старались поддержать друг друга и защитить, спрятавшись в маленьком, изящном теле матери.
Я увидел достаточно. Что бы ни покоилось в остальных керамических ваннах, не стоило того, чтобы глазеть на это. После всех страданий эти тела были похоронены абсолютно бесчеловечным, недостойным образом в вонючей жидкости. Это было неуважительно, и это жгло мою душу, которая уже сейчас, хотя мы осмотрели лишь малую часть этой жуткой коллекции, получила непоправимую травму. Я был готов заплакать от этой извращенной жестокости, не мог поверить, что этот каскад ужасов был сотворен человеческими руками. Медленно, но с абсолютной определенностью я осознал, что эта коллекция не просто состояла из умерших людей, а ради этой извращенной коллекции наверняка были убиты сотни молодых людей и детей, маленьких детей, младенцев и плодов, были убиты для этой коллекции во имя сомнительных научных изысканий!
Это было страшнее всего, что я видел когда‑либо во всей своей жизни, включая и эту трагическую ночь, и даже труп Эда и страшная смерть Стефана на моих глазах на кухне не шли ни в какое сравнение с тем, что пробудила во мне эта комната ужасов. У меня горели глаза, я все еще не мог ровно дышать, и я только теперь, в это мгновение, заметил, что я практически прислонился к Юдифи, которую я обнял за плечи, чтобы ее защитить, а теперь я держался на ногах только благодаря тому, что она подставила мне свою грудь, иначе я бы уже давно упал вперед, такими слабыми были мои ноги. Перед моими глазами снова начали расплываться контуры ванн, металлических стеллажей и жутких стеклянных емкостей, они замелькали, закружились, как в каком‑то танце; я различал окружающую обстановку сквозь какую‑то пелену и слышал голос Элен, которая в этот момент вдруг снова начала расхваливать своим деловитым, наукообразным языком великолепно изготовленные препараты, только он был как‑то размыт, как будто уши мои были плотно заложены ватой.
– Я хочу уйти отсюда, – услышал я возле моего плеча голос Юдифи, когда ко мне частично вернулся рассудок. Я заметил, что тем временем Карл снова отнял у Элен фонарь и начал беспорядочно блуждать по огромному помещению между стеллажами. Юдифь неуверенно переступала с ноги на ногу и тесно жалась ко мне.
– Мы совсем близко, – Карл не собирался к нам возвращаться, он все рассматривал со смешанными чувствами недоверия, извращенного любопытства и возбуждения все новые и новые емкости с препарированными конечностями, головами, глазами и органами, некоторые даже брал в руки, переворачивал, чтобы рассмотреть со всех сторон, и я заметил, что он засунул револьвер за пояс брюк, но время от времени он вынимал его оттуда, направлял сто в нашу сторону, чтобы в корне пресечь любые наши мысли о побеге. Мне не хотелось думать о том, что случится, если Карл выйдет из себя и начнет дико палить вокруг в этом анатомическом музее.
– Да эта господа просто гениальны, здорово они это придумали, – проговорил хозяин гостиницы. – Уважаю!
Юдифь посмотрела на меня с непониманием, но в ответ на это я только беспомощно помотал головой. Я тоже не понимал, к чему клонит Карл, да это меня и не волновало. Я хотел уйти отсюда, все равно куда, только подальше отсюда, и немедленно.
– Это отличная маскировка. Надо же так придумать! – Карл отвратительно улыбнулся, на некоторое время положил фонарь на одну из полок и взялся обеими руками за большой стеклянный цилиндр, в котором помещалась голова четырех‑ или пятилетнего ребенка. Я не мог и не хотел запоминать и различать никаких деталей, но все же сделал такой вывод, исходя из величины головы, которая находилась в стакане, который начал крутить в руках сумасшедший трактирщик.
– Где можно лучше спрятать зубное золото, как не в челюсти? – Карл ухмыльнулся. – Ну что, обалдели? Вместо того чтобы стоять с разинутым ртом и пускать слюни, займитесь делом, бейте эти банки. Я уверен, что зубное золото…
– Да ты извращенец! – вскрикнула Юдифь.
– Да нет, скорее он потерял рассудок, – качая головой, мрачно проговорила Элен, – если было, что терять.
– Да, это возможно, что мои научные познания немного уступают твоим, – Карл так энергично поставил стеклянный цилиндр обратно на полку, что он громко звякнул, а я задержат и без того слабое и поверхностное дыхание, ожидая, что емкость разобьется, а детская голова с широко раскрытыми от ужаса глазами подкатится к моим ногам, но ему повезло и банка не разбилась. – Образование и интеллект – две большие разницы, госпожа Сверхумница, – наехал он на докторшу, снова беря в руки фонарь и оружие и направляя и то и другое на Элен. – Очевидно, я единственный, кто действительно понял, почему здесь находится эта так называемая исследовательская коллекция.
– Почему? – думаю, я спросил это только потому, что просто хотел услышать свой собственный голос, чтобы убедиться, что я еще могу говорить, если приложу достаточные усилия. Мне это удалось, но этого единственного слова хватило, чтобы у меня возникло в горле дикое жжение, которое осталось надолго.
– Какой нормальный человек станет делать хоть один лишний шаг, как только ступит на порог этой комнаты ужасов? А? – с вызовом спросил хозяин гостиницы и поднял одну бровь, как будто ждал, что мы все в этот же момент застынем с разинутыми ртами и расширенными от удивления глазами, удивляясь его невероятной прозорливости. – Все, что вы здесь видите, сделано лишь для того, чтобы остановить любого потенциального грабителя. Анатомическая коллекция в подземном лабиринте под старой крепостью – как это ужасно… Никакого другого смысла в этом нет! – дулом пистолета, которое в данный момент должно было заменить ему указательный палец, он трижды стукнул себе по лбу. – Все эти страшные извращения должны были послужить исключительно тому, чтобы отпугнуть искателей сокровищ вроде нас, – увлеченно поведал нам он.
Карл как‑то преодолел свой ужас, и румянец вернулся на его лицо, и его толстые щеки превратились в почти сияющие, свежие розы. Возле крыльев носа поблескивали в темноте крошечные капельки пота, и я ждал, что он от волнения начнет брызгать слюной.
– Ну да, с чисто научной точки зрения, это действительно сокровищница, – цинично заявила Элен. – Но думаю, что золото ты будешь искать здесь напрасно.
– Это не сокровищница! – в шоке воскликнул я. Каждый произнесенный звук ужасно царапал в горле и стоил мне огромных усилий, при этом мне все еще приходилось бороться с подступающим к горлу едким желудочным соком. Но я просто обязан был положить конец этой поверхностности, которую позволяла себе Элен. Я не мог этого больше выносить. – Это комната ужасов, ты понимаешь? Ты блещешь своими анатомическими познаниями, а представляешь ли ты, сколько человек было загублено ради этого? То, что ты здесь видишь, Элен, это не научная сенсация, это не что иное, как документ, каким ужасным и зверским может быть человек, если он может сотворить нечто подобное! И прекрати так говорить!
Грязная баба! Я чуть не прибавил это ругательство, но в последний момент прикусил язык. Здесь было явно не место для того, чтобы устраивать ссору, и я сразу же пожалел о своей короткой, отчаянной вспышке гнева.
В испуге от моего неожиданного возмущения Элен отступила на шаг в сторону и даже ответила мне коротким виноватым взглядом, однако быстро вернулась к своей прежней роли надменного, невозмутимого хирурга, которого ничто на свете не может не только напугать, но даже расстроить. Она презрительно фыркнула, но больше ничего не сказала, и даже Карл смущенно замолчал и кивком приказал нам подойти к двери Комнаты XIII.
Было бы нечестно утверждать, что я приготовился к самому худшему, когда Элен прошла мимо меня к стальной двери, открыла ее и Карл направил луч фонаря поверх моих, ее и Юдифи плеч в расположенное за ней темное помещение; за прошедшие минуты я пришел к выводу, который останется со мной до конца моей жизни, а именно, никогда невозможно приготовиться к самому худшему, просто по той причине, что какая бы у тебя ни была мрачная фантазия, она все же имеет свои границы. Однако в данном случае то, что я уже представил себе как пестрый клип, сильно превосходило то, что в реальности представляло собой это скорее скучное помещение, в которое я вошел с дрожащими коленками и колотящимся сердцем. На первый взгляд, там ничего особенного не находилось, кроме двух старинных, тяжелых, прикрепленных к полу огромными, толщиной с палец, болтами цилиндров типа цистерн. Казалось, Элен тоже опасалась увидеть что‑то более ужасное, потому что я слышал, что она облегченно вздохнула. Затем тремя или четырьмя уверенными шагами она подошла к огромным приборам. Она хлопнула ладонью по металлической, наверное, уже ржавой поверхности одной из машин. Раздался тупой звук, и докторша задумчиво наморщила лоб.
– Эта штука должна быть наполнена до краев, – сказала она.
– И это в те времена, когда ни один человек не мог себе позволить даже заправиться вдоволь. И кто еще будет утверждать, что здесь нет сокровищ? – Карл остался позади нас в дверном проеме, осветил генератор фонарем, а затем проследил лучом за изолированным ветхой черной изоляцией кабелем высокого напряжения, который был протянут через стену, в которой была проделана дверь в направлении исследовательской коллекции II и выступал с другой стороны. Там, подобно какой‑то древней рептилии, он проходил под потолком вдоль всего помещения с анатомической коллекцией и терялся где‑то во тьме огромного круглого помещения под круглой башней, уходя в слой штукатурки. До сих пор я его не замечал – ужасы этой комнаты страха как‑то ослепили меня. Я спрашивал себя, куда может вести этот кабель и зачем в подвале или в старой крепостной башне могут понадобиться генераторы, которых, наверное, хватило бы, чтобы осветить на несколько недель целую фестивальную площадь, не делая дозаправки. И как много людей можно было убить ударом тока одной‑единственной машины ростом с человека.
Я не имел ни малейшего понятия, как это было, для чего служила эта аппаратура в так называемой Комнате ХШ, но тут было что‑то, что появилось из темных уголков моего подсознания, а затем, словно дикий зверь, снова спряталось обратно, как только я обратил на это внимание.
– Вперед! – Карл направил на нас дуло своего пистолета и погнал в следующий, расположенный справа проход, дверь в который была широко открыта и обозначена как Комната XIV. – Мы уже близко. Может быть, от сокровищ нас отделяют всего лишь секунды, скорее! Я слишком долго ждал этого момента!
Я начал ненавидеть себя за то, что Карл еще жив. Я упустил слишком много возможностей, когда мог наброситься на него и убить его же собственным оружием или голыми руками, черт побери! Время от времени он забывал, что у него три заложника, которых он должен постоянно контролировать. Он был так охвачен своей золотой лихорадкой, что мне и не нужно было делать ничего особенного, просто хорошенько ударить по затылку, чтобы сбить его на пол. Ну а теперь он снова контролирует себя – и нас – и на каждом шагу, который я делал, я чувствовал, как он угрожает нам сзади, целясь в затылок. Я был идиот, трус, слабак, и правы были все мои одноклассники и однокурсники, которые меня так называли. Но тогда речь шла лишь о сомнительной доблести зацепиться на скейтборде за заднюю площадку трамвая, будучи выпивши, или нагишом зимой забегать в магазины и удирать, пока не подоспела полиция. Тогда речь шла о том, чтобы шокировать противоположный пол, вытворяя такие или еще более безумно отчаянные вещи, например вскарабкаться, мертвецки пьяным, на строительные леса и на высоте птичьего полета горланить серенады. А сейчас речь шла о жизни и смерти. Мне хотелось кусать себе локти, но моя шея была слишком коротка, а кроме того, мне было и так чертовски плохо, чтобы поддаваться таким саморазрушительным порывам.
То помещение, в которое мы вошли, было, должно быть, какой‑то мастерской. Перед стальным верстаком стояла подгнившая деревянная табуретка, а на нем был оставлен всякого рода давно устаревший инструмент – грубые, неудобные приборы, которые с точки зрения эры хай‑тека можно было только с трудам идентифицировать как дрель, паяльник и что‑то подобное. Там была целая куча клещей, отверток, разводных гаечных ключей и других ручных инструментов, а почти всю левую стену занимал массивный деревянный шкаф, который обилием маленьких и больших ящиков напоминал аптечный шкаф, в котором, однако, не было медикаментов, трав и химических соединений, а только керамические сопротивления, предохранители и цветной кабель разного размера.
Элен лишь быстро взглянула на все это, видимо, сделала такой же вывод, как и я, о назначении этой мастерской и древности всего имеющегося инвентаря, приборов и деталей.
– Ну, в данном случае наша «серая мышка» была далека от реальности со своими спекуляциями, – она подошла к полкам и стала медленно разглядывать в свете фонаря разные детали и инструменты. – Эти вещи не военного времени. Эта мастерская использовалась не ранее пятидесятых годов, а может быть, и позже.
– Откуда ты это так точно знаешь? – Юдифь с сомнением помотала головой. – Ты что, можешь узнавать время по толщине слоя пыли? Меряешь в миллиметрах и вычисляешь?
– Ты понятия не имеешь, чем нас пичкают во время обучения в университетах нашей прекрасной страны, – ответила Элен. – Вот как раз аппаратура для студентов‑медиков безнадежна устарела. Я узнаю сопротивления и предохранители пятидесятых, стоит мне их только увидеть, дорогуша. Или ты думаешь, министр образования потратится на электрика, если у нас, у студентов, что‑то сломается? – Она покачала головой. – Можете себе представить, в каком почете у нас были студенты‑физики.
– Да, это очень увлекательно, – раздраженно вмешался Карл, потом отошел в сторону, чтобы освободить нам дорогу, и требовательно указал нам обратно на дверь, чтобы мы возвращались в анатомическую комнату. – Здесь нам нечего больше делать. Пошли обратно к другому проходу, – грубо скомандовал он.
К моей неуверенности добавилось еще и ощущение, что батарейка фонарика слабеет и ее хватит ненадолго. Я постарался идти быстрее, что было непросто, учитывая дрожь в моих ватных коленках. Было уже достаточно паршиво, что нам приходится рыскать по этому проклятому лабиринту, – и я не хотел себе даже представлять, что будет, если нам придется делать это в кромешной темноте.
Элен нажала ручку стальной двери, ведущей в комнату, возле которой аккуратным готическим шрифтом было написано: акустическая комната. Она, как и все остальные двери в старой части лабиринта, была выкрашена серой краской, отслоившейся от старости и обнажившей старый, ржавый от времени металл. Я остановил свой взгляд на руках Элен, внимательно наблюдая за каждым, самым незаметным движением ее пальцев, ее рук, ее ног, даже слабым движением ее огненно‑рыжих волос, хотя не было ветра, только чтобы отвлечься от керамических ванн и созерцания содержимого стеллажей, чтобы сконцентрироваться на чем‑то живом.
Дверь вела в пустое помещение, едва ли больше подсобки, к которому вплотную подступала изогнутая каменная лестница (не дай бог, Карл вынудит нас по ней взбираться), которая, делая крутой заворот, поднималась над анатомической коллекцией и вела далеко наверх. Далеко, все дальше и дальше во мрак, все выше и все по кругу… У меня закружилась голова. Я замедлил свои шаги и боролся с внезапно возникшей потребностью немедленно броситься наверх, потому что по какой‑то причине у меня было чувство, что я должен это сделать и одновременно бежать вниз, так как был совершенно уверен, что я не должен идти по этой лестнице, что я не мог подниматься по ней. И хотя я не имел ни малейшего понятия, куда она ведет и что это, к черту, за акустическая комната, у меня было чувство, что я знал эту дорогу, что я уже однажды проходил по ней. Я поднимался по каменным, идущим круто наверх ступеням медленными, равномерными шагами, и, несмотря на это, через несколько мгновений я почувствовал легкое покалывание в боку, как будто быстро и тяжело бежал. Я неуверенно, со страхом повернул лицо к Юдифи, которая все еще держалась за мою руку и шла на полшага сзади меня. Я удовлетворенно отметил, что ее волосы светлые, а глаза голубые, что она была едва ли моложе меня и имела небольшой излишний вес. Ну, все правильно. А я ожидал чего‑то другого?
Мириам. Имя девочки вдруг снова пронеслось у меня в голове. Мириам, девочка, которая бросилась с башни, ребенок из моих снов…
Мое тело пронзил ледяной озноб. Я коротко встряхнулся, пытаясь сбросить это с себя, словно мокрый пес, который хочет просушить свой мех, но мне не удалось, в затылке осталось странное холодное пятно.
Лестница была действительно довольно длинная, но вела не на такую бесконечную высоту, как я боялся (или знал?). На высоте примерно десяти метров она закончилась перед наполовину открытой современной деревянной дверью с круглой серебряной ручкой. Меня снова охватило тягостное чувство, похожее на страх, когда я подходил к ней следом за Элен. Я боялся, когда мы после этой коллекции ужасов приближались к так называемой Комнате XIII, натолкнуться там на что‑то еще более ужасное. Но теперь было иначе: я не боялся увидеть или испытать что‑то ужасное после того, как я переступлю порог того, что называется акустической комнатой, а я знал, что так и будет. То, что я сейчас испытывал, далеко выходило за рамки простого предположения. Тот, кто, как и я, собирается посетить зубного врача лишь тогда, когда бывает уже поздно, тот знает чувство, которое испытываешь уже в приемной, не просто предполагая, какое мучение ждет его за дверью, а точно зная, что это будет за боль, когда тебе будут залечивать дырки в зубах мудрости. Что‑то в этом роде я чувствовал в этот момент. Только в гораздо большем размере. За этой дверью меня ожидало нечто, что нельзя выразить словами, что‑то невероятно ужасное.
«Нас», – поправился я в мыслях и еще крепче сжал пальцы Юдифи своей рукой. Я должен ее защитить. Что бы ни случилось, я не допущу, чтобы с ней что‑то случилось, чтобы ее что‑то обидело. Это был нонсенс, что она встретилась мне только здесь, при более чем жестоких обстоятельствах. Но это не могло изменить того факта, что она была именно той женщиной, которую я ждал всю свою жизнь, нет – она была тем человеком, которого я никогда даже не надеялся встретить, потому что я и в мечтах не мог себе представить, что может существовать такая девушка, как она, девушка, которой я по какой‑то причине доверял, доверял, не задумываясь о причинах; я – неудачник в отношениях, который просто был не в состоянии отдаваться другому человеку, жертвовать собой и интересоваться его чувствами. С ней меня связывало что‑то, что я не мог описать, что я ни за что не хотел бы потерять. Лучше я умру за нее, ради нее я преодолею раз в жизни свою проклятую трусость и стану героем, если я не смогу защитить ее иначе от того, что ждет нас за этой дверью, что ждет нас этой ночью или в этой жизни вообще.
Элен не сразу вошла в помещение, она остановилась перед дверью, взявшись за круглую ручку, и неуверенно оглянулась через плечо на нас. Я тоже оглянулся, чтобы посмотреть на Карла и на какое‑то мгновение отсрочить неизбежное, и увидел, что у него на лице отражается какое‑то невероятное напряжение. Такое же лицо было у Юдифи. Я был не единственный, кто это чувствовал. В себе я мог быть и неуверенным, но, по крайней мере, я знал, что я не полностью сумасшедший, кто я чувствовал то же, что и все остальные. В атмосфере таинственной крепостной башни было что‑то холодное, угрожающее, что‑то, что с каждым шагом вверх нарастало и ко входу в акустическую комнату стало практически осязаемым, каким‑то невидимым, оскалившим зубы чудовищем, щупальца которого доставали до лестницы и широко открытая, слюнявая пасть которого заполняла половину комнаты за дверью. Я ощутил во лбу болезненную, тупую пульсацию. Это была не боль, но очень неприятное чувство. Я абсолютно точно чувствовал, где появится боль в скором времени, точно чувствовал, где начнет возиться тот проклятый маленький чужак, который так часто и так много скребся нынче ночью изнутри в моей черепной коробке, как будто у него был какой‑то инструмент, которым он уже сегодня отскоблил некоторые участки.
– Ну же! – напряжение трактирщика снова улетучилось и уступило место золотой лихорадке, которая, казалось, полностью овладела его сознанием. – Это должно быть хранилище сокровищ.
С ним случился спонтанный прилив мужества, и он за несколько шагов преодолел оставшийся участок лестницы, частично с низким наклоном своего грузного, неповоротливого тела.
– А за то, что вы мне послужили верой и правдой, – прошептал он, задыхаясь, – я вам официально и ответственно обещаю поделить с вами мое состояние. Двадцать пять процентов вам, остальные две трети – мне. Но по сравнению с размерами этого состояния даже ваши жалкие двадцать пять процентов, поделенные на три, – это уже достаточно большой куш, поверьте мне.
Не только я, но и обе женщины обменялись взглядами, выражавшими отчетливое сомнение в его умственных способностях, но никто не придал значения тому, что, по‑видимому, Карл окончательно растерял в лабиринте под крепостью все свои математические способности. Наше недомогание, а в моем случае даже страх был слишком велик для того, чтобы ломать голову над заметно снизившимися интеллектуальными способностями человека, который был абсолютно до лампочки не только нам, но и всей своей деревне, и всему остальному миру, он же сам клялся в том, что никто даже не озаботится, если он в течение нескольких дней не откроет свое заведение.
Докторша открыла дверь, в последний раз взглянула на порог, и в следующее мгновение ее поглотила тьма, чернее которой невозможно себе представить. И без того уже ослабевший конус света, как мне показалось, просто не мог прорезать тьму за деревянной дверью, какое‑то короткое мгновение у меня было такое впечатление, что луч света на границе между лестничной клеткой и дверным проемом испуганно остановился и поспешно вернулся к крошечной светящей проволочке, от которой отделился. Однако это было лишь мое ошибочное сумасшедшее представление, которое подсунуло мое потрясенное сознание. На самом деле, батареи становились все слабее, мы с Юдифью нашими спинами закрывали большую часть светлого луча, а Карл, несмотря на всю свою лихорадочную активность, все же несколько отставал от нас. В первую секунду он был от нас на расстоянии трех или четырех метров, когда Элен исчезла в темноте. Затем он потребовал, чтобы мы последовали за ней, я сделал над собой, наверное, заметное усилие и потащил Юдифь по оставшимся темно‑серым каменным плитам, из которых была сложена лестница, затащил ее в помещение, находившееся на первой площадке сторожевой башни, наверное, на половине ее высоты.
Не знаю, почему я заметил это в первую очередь, хотя для этого мне потребовалось повернуть голову почти на девяносто градусов, наверное, это было следствием отчаянной попытки смотреть куда угодно, только не в жуткую темноту. Так или иначе, массивная деревянная дверь, которую открыла Элен, со своей внутренней стороны была обита стеганой темно‑красной кожей, на которой через равные промежутки блестели в свете фонаря золотые заклепки так ярко, что слепили глаза. Напротив нее я заметил точно такую же относительно современную или очень уж хорошо сохранившуюся дверь в нескольких шагах от первой, в конце узкого прохода.
Больше ничего не было видно. Никаких колыхающихся щупалец пожирающего души чудовища, никаких наполовину истлевших ужасных существ в разорванных белых халатах, ничего. И тем не менее, я удержался от вздоха облегчения. То, чего не было, могло еще появиться. Элен, не дожидаясь соответствующего распоряжения Карла, устремилась к противоположной двери и, ни секунды не раздумывая, открыла ее. Должно быть, она боялась, что никогда уже не сможет сделать во второй раз то же усилие, которое ей понадобилось, чтобы войти в этот узкий трехметровый проход, если остановится хоть на секунду.
Я заметил, что ни первая, ни вторая дверь даже не скрипнули, когда их открыла докторша. Я ожидал услышать мучительный скрежет, от которого болит в ушах, которым обычно старые двери протестуют против того, чтобы их открывали, пробуждая от векового сна. Но двери двигались абсолютно бесшумно, мягко, как будто их петли были смазаны маслом, и мое впечатление, что кто‑то недавно их смазывал, усилилось настолько, что это превратилось почти в знание, чему я сам активно сопротивлялся. Если эта крепость все еще кем‑то использовалась, означало бы, что какие‑то люди по‑прежнему более или менее регулярно посещают этот кабинет ужасов и исследовательскую коллекцию и продолжают сохранять в тайне это свидетельство времен Второй мировой войны, а значит, одобряют все это. Это могло бы означать, что этот подвал со всеми его ужасными тайнами и с еще какими‑то тайнами, которые он прячет, при известных условиях все еще может использоваться для тех же целей, для которых и был оборудован. Эта мысль была слишком жуткой для меня, и поэтому я решил, что прекрасное состояние тяжелых деревянных дверей как‑то связано с формалином, запах которого чувствовался даже здесь. Ну хорошо: двери в анатомическом зале заметно пострадали от времени, но это может объясняться тем, что консервирующий компонент из едко пахнущей жидкости может испаряться или быть легче воздуха, поэтому он поднимался вверх и оказывал сохраняющее действие на дерево, кожу и металл верхних дверей. Когда имеешь так мало знаний по химии, как я, то такое объяснение может показаться весьма убедительным. А если быть хоть наполовину в таком же отчаянном положении, как я, то запросто можно пройти мимо того обстоятельства, что дверь так называемой акустической комнаты в круглом зале под башней была плотно закрыта, когда мы пришли туда. И что железные перила на узкой, маленькой площадке за второй дверью были такими проржавевшими, что я боялся порезаться, задев за многочисленным мелкие зазубрины и дырочки, если вдруг по ошибке возьмусь за них. И все‑таки я пошел вслед за Элен. Я все еще боялся чего‑то, чему я по‑прежнему не мог найти названия, но что, тем не менее, абсолютно определенно было здесь и с каждой секундой становилось все осязаемей. Когда я проходил по узкому проходу, я почувствовал слабое ледяное дуновение, которое усиливалось по мере моего продвижения вперед. Несмотря на это, круглая стальная платформа, к которой я приближался в слабом свете фонаря, отбрасывающем черные, колеблющиеся тени, каким‑то непонятным магическим образом притягивала меня, и это притяжение было сильнее страха, и я не мог ему сопротивляться. Не для того, чтобы избежать падения, а с каким‑то благоговением я скользил кончиками пальцев по шершавым от ржавчины перилам.
Блуждающий конус света из‑за наших с Юдифью спин осветил круглый зал, в который вела платформа, погрузив его в слабый, пыльный свет. И, тем не менее, я рассмотрел группу тяжелых стульев, которые были расположены на каменной платформе по кругу, так что сидящий на любом стуле должен был смотреть в середину зала. На подлокотниках и ножках стульев были расположены широкие кожаные ремни, которыми, без всякого сомнения, можно было неподвижно закрепить руки и ноги даже самого сильного мужчины. С чувством какого‑то своеобразного, пассивного ужаса я заметил, что и на спинке стула есть такие же ремни, при их помощи можно было закрепить и голову сидящего в неподвижном положении. Кроме того, между стульев находились небольшие деревянные ящики, из которых к каждому стулу тянулся целый пучок различных проводов и кабелей.
Неровный свет фонаря выхватывал из темноты все новые и новые детали этой сомнительной, безнадежно устаревшей и пугающей технологии. Тяжелый кабель свисал с потолка, какая‑то старинная система подъемных блоков с ржавым топором, который напоминал отслуживший топор мясника. На высоте платформы по кругу у стен круглого зала были вмонтированы крупные, высотой в человеческий рост помещения громкоговорители, направленные в середину помещения.
Мое сознание явно диктовало мне находиться подальше от странного сооружения, ни делать больше ну шага, а вместо этого развернуться, наброситься на этот мешок с дерьмом позади меня, отнять у него оружие и сбежать вместе с Юдифью. Но мое тело не подчинялось моей воле. Словно направляемый могущественной, чужой рукой, я расцепил свою руку и выпустил пальцы Юдифи, и мои ноги понесли меня мимо Элен ко второму стулу слева от платформы. В то время как мое сознание отключилось и спряталось в недоступном для меня уголке подсознания, я сел на сиденье и только теперь заметил, как непропорционален этот стул – как будто он не был приспособлен для взрослого человека, а годился лишь для ребенка, в лучшем случае для подростка. Сиденье располагалось слишком низко для того, чтобы сесть удобно. Чтобы сесть как следует, мне пришлось сильно согнуть ноги в коленях. Руками я ощупывал подлокотники, слишком тесно прилегающие к телу. Я наткнулся на шероховатое место на ветхом дереве. Я посмотрел туда и постарался в слабом, перемещающемся с места на место свете фонаря сфокусировать свое зрение и разглядеть, что же нащупали мои пальцы. Не сразу, но все же мне удалось различить коряво выведенную букву Ф, как будто кто‑то вывел эту букву ногтем на рыхлом дереве. Ф как Франк. Франк Горресберг.
Вдруг я почувствовал, как начали гореть кончики моих указательного и среднего пальцев, как будто кожа на них была натерта и сломались ногти. Несмотря на неприятную боль, я начал повторять ногтями контуры букв, врезая их в дерево еще глубже. Меня снова посетило мучительное чувство, что не хватает одного крошечного камня из всей мозаики, чтобы довершить ужасную картину давно прошедшего в моем подсознании и сделать ее доступной для моего сознания. Шершавый налет на моем языке и во рту вдруг совершенно высох, и моя слизистая оболочка начала саднить, а в горле снова было такое ощущение, будто кто‑то крепко держит меня невидимыми руками за шею, не давая вздохнуть. Я не мог здесь быть никогда, это было совершенно исключено. И в то же время мне вдруг стало абсолютно ясно, что я именно тот человек, который нацарапал эти буквы, здесь. На какое‑то мгновение мне показалось, что я увидел, как рука моя сжалась, стала узкой, маленькой и нежной, как рука ребенка. В ужасе я наблюдал, как она, расцарапанная до крови, бледная и судорожно сжатая до такой степени, что выступили наружу детские нежные вены на тыльной стороне ладони, тесно привязана к подлокотнику. Возможно ли, что я уже был здесь однажды? Если не в этой жизни, то в другой, в которой мое имя тоже начиналось с буквы Ф, или, может быть, я был…
– Вы только посмотрите на это! – голос Элен грубо вырвал меня из моих мыслей. Черт! Я был так близок к разгадке! Еще несколько мгновений, и я добавил бы в пазл недостающие фрагменты, которых мне так не хватало, чтобы довершить картину, ответившую бы на все вопросы. А теперь она снова разбилась на миллионы маленьких, разлетевшихся во все стороны частичек, превратившихся в жуткий хаос, разобраться в котором было уже совершенно невозможно. По крайней мере, мои мускулы и суставы снова повиновались мне, и я порывисто встал, охваченный внезапным ужасом от этого грубого стула и от себя самого, и мог подойти к докторше. Она стояла посередине странной стальной платформы и так сильно наклонилась вперед, что я уже был готов подхватить ее и оттащить, если она потеряет равновесие и начнет падать. Карл подошел к ржавым перилам, которые обрамляли круглую платформу с нашей стороны, и посветил неровным, прерывающимся лучом фонаря в кажущуюся на первый взгляд бездонной глубину под этим своеобразным мостиком, и Юдифь протиснулась между мной и Элен и проследила за лучом фонаря внимательным взглядом, задумчиво наморщив лоб.
Примерно в восьми метрах от нас располагался пол башни, который был покрыт чем‑то темным, слегка поблескивающим, что я на первый взгляд принял за густую жидкость (пожирающий людей, агрессивный секрет монстра, как подсказывала мне моя фантазия, которая из‑за страха приобрела невероятный, неизвестный мне до сего дня размах), которая оказалась все‑таки обрезиненным черным материалом, странно изгибавшимся к середине, он был закрыт в центре еще более темным матовым кругом примерно метрового диаметра и, таким образом, походил на огромный глаз.
– Что это? – прошептал я неуверенным, удивленным тоном.
Элен беспомощно пожала плечами.
– Это… это самый громадный динамик, который я когда‑либо видел, – простонал Карл с благоговением, которое вытеснило на некоторое время его золотую лихорадку. Он медленно водил фонарем по блестящему материалу, потом по внутренней стене зловещей башни вверх, пока не остановился на маленьком круглом предмете, который был расположен на высоте примерно трех метров над первой площадкой со странным кругом из стульев. Хозяин гостиницы медленно поворачивался по кругу, и конус света выхватывал из темноты расположенные на равных расстояниях маленькие громкоговорители, все больше и больше, которые располагались прямо над нашими головами, под потолком и вокруг всей платформы. Все они были направлены в центр площадки, как и их высокие, массивные примерно двухметровые собратья.
– Высокочастотные громкоговорители, – вполголоса пробормотал Карл то, что я, привыкший к концертам и громкой музыке, уже давно понял, только не смог выразить в словах. – Вы только посмотрите не это. Громкоговорители все разного размера. Это для высоких, средних и низких частот. Какой‑то фрик построил здесь совершенно улетную установку, о какой я когда‑либо слышал, – он изумленно покачал головой и снова повернулся к тому месту в круге, чтобы еще раз подивиться на динамики. – Сидеть здесь, покуривать травку и слушать Пинк Флойд «The Wall» – вот это элизиум… Да это…
Хозяин гостиницы запнулся. Затем он бросился к ближайшему из расположенных между стульев маленькому ящику, опустился около него на колени и энергичным кивком головы приказал Элен спуститься к нему. Когда она подошла к нему, он резким движением сунул ей в руку фонарь.
– Давай, свети внутрь, медицинская дрянь! – зашипел он, открывая маленький ящик рядом со страшным стулом.
– Что, нашел наконец свои сокровища? – язвительно спросила Юдифь и подошла к ним. Я последовал за ней.
Хозяин гостиницы рывком поднялся и направил пистолет Марии ей прямо в лоб.
– Еще одно слово, и я вышибу тебе мозги, вертихвостка.
Другой рукой он показал на ящик у его ног.
– Кто из вас знает, что это? – спросил он. – Это явно не относится к этой мегастереоустановке.
Я этого не знал, но, тем не менее, мог предположить, что маленький ящик, в котором были видны какие‑то стрелки за стеклянными пластинками, служит для каких‑то измерений, может быть, это микшерный пульт для стереоустановки.
– Это установка для ЭЭГ, – деловито сказала Элен.
– Что‑что? – сбитый с толку переспросил Карл, мотая головой.
– ЭЭГ, или электроэнцефалограф, – повторила Элен ледяным тоном. – А вот это, – она указала на пучок цветных проводов, – тонкий кабель с электродами, это измерительные электроды, которые смазываются специальной токопроводящей жидкостью и прикрепляются пациенту на лоб и другие участки головы.
В течение нескольких долгих секунд хозяин гостиницы стоял, уставившись на молодую докторшу, забыв закрыть отвисшую челюсть, затем попытался изобразить на своем лице нечто, что, скорее всего, должно было быть улыбкой.
– Кажется, они слушали здесь чертовски клевую музыку, – сказал он.
«Чертовски клевую музыку», – эхом отдались его слова в моей голове. Последний камень из мозаики… Я снова приблизился к разгадке. Это место было опасно, оно…
У меня было такое чувство, что я отчаянно бросился на штурм почти непреодолимой стены в моей памяти. Там было что‑то, что я должен был знать про это помещение, про всю эту крепость, что‑то чрезвычайно важное… Почему я не мог этого вспомнить? Я ясно и отчетливо видел информацию, которая хранилась в моем подсознании. Но я не мог ее распознать.
Я невольно вспомнил газетную заметку, которую прочел от скуки во время моего путешествия в поезде. Репортаж о способности детей полностью вытеснять из активного сознания воспоминания о травматическом опыте. Может быть, я действительно уже бывал здесь однажды? Я мог вспомнить много интернатов, в которых я побывал в детстве и ранней юности, и среди них совершенно точно не было крепости Грайсфельдена. Может быть, моя память пыталась защитить меня от чего‑то, препятствуя моему осознанию того, почему эта таинственная крепость так страшна для меня?
– И хотя эта техника с сегодняшней точки зрения кажется допотопной, – мрачно хвасталась Элен своими познаниями, – эта установка вовсе не относится ко временам Второй мировой. Мне кажется, эти приборы были смонтированы здесь где‑то в восьмидесятые годы.
Должно быть, говорить о том, что она хорошо знает, было ее способом борьбы со страхом, который она должна была ощущать, глядя в дуло пистолета, наставленного на нее Карлом, который был готов выстрелить в любую минуту. Ей должно было быть совершенно ясно, что нам вполне достаточно этой информации, но докторша продолжала говорить твердым голосом, с кажущимся профессиональным увлечением. Это должно было меня устраивать. Хотя внизу, в анатомической коллекции, я готов был убить ее за эти ее проклятые сухие замечания, сейчас это все же было гораздо лучше, нежели то, что она могла бы еще раз за эту ночь потерять контроль над собой и сорваться, что, учитывая оружие в руке трактирщика, могло бы иметь самые драматичные последствия.
– Основной прибор, судя по всему, находится не здесь, не в этой башне, – сказала она, окидывая изучающим взглядом все помещение. – В основном приборе при помощи записывающей аппаратуры фиксируются сигналы измерений на бумаге. А тот прибор, который находится здесь, является всего лишь дифференциальным усилителем, который принимает сигналы ЭЭГ в примерно десять микровольт и измеряет и удаляет мешающее напряжение, – она указала кивком на ближайший громкоговоритель. – Если включить установку, то мешающее напряжение в крепости будет огромным. И я спрашиваю себя…
Внезапно мои виски пронзила острая, колющая боль, которая через несколько секунд превратилась в мучительную, все более болезненную пульсацию. С каждым мгновением у меня все сильнее щипало в глазах, как будто мои слезы превратились в едкую кислоту. Но вовсе не моя боль заставила докторшу внезапно запнуться и оцепенеть от ужаса. Словно сквозь туман я видел, как ее охватила дрожь, я услышал тупой гул, нараставший вместе с моей головной болью, и вот спустя несколько мгновений пол под нашими ногами начал слегка вибрировать. Шум, должно быть, происходил из огромной звуковой колонки в полу таинственной крепостной башни.
– Бежим отсюда! – в отчаянии воскликнула Юдифь. Она схватила меня за руку и потянула назад в сторону площадки и выхода, но ужас и невыносимая боль сковали мои члены. Несколько секунд она отчаянно дергала меня за руку, но потом выпустила ее и, охваченная паникой, кинулась к двери.
Задыхаясь от ярости, хозяин гостиницы повернулся за ней и прицелился в нее пистолетом.
– Я не дам вам меня провести! – крикнул он и снял оружие с предохранителя. – Сначала заболтать меня, а потом смыться! Не со мной!
Он будет стрелять! От боли у меня помутилось в глазах, а звук его голоса исказился в моих ушах. Прошло менее одной секунды, именно это время понадобилось Карлу для того, чтобы нажать на спусковой крючок, но я воспринимал это, как будто просматривал кино в замедленной съемке. Этот омерзительный мешок с дерьмом собрался выстрелить в мою Юдифь!
За очень короткое время моя боль достигла такого уровня, что я готов был потерять сознание, но каким‑то образом я смог одним рывком броситься к престарелому хиппи и, навалившись на него всем телом, толкнуть его на пол; страх за Юдифь придал мне прямо‑таки невероятную силу. Ведь я поклялся в случае чего пожертвовать ради нее жизнью, дал клятву самому себе, что я буду ее героем, если кто‑нибудь захочет причинить ей вред, даже если это будет последнее, что я смогу сделать. И я был готов исполнить эту клятву.
Силой всего своего веса я оттолкнул хозяина гостиницы в сторону и, не удержавшись, упал на жесткий пол вместе с ним. Раздался выстрел из тридцать восьмого калибра Карла – у меня тут же появилось ощущение, что моя голова в одно мгновение разлетелась на миллионы крохотных кусочков кожи, кости и тканей, точно так же, как и голова того адвоката в моей галлюцинации в «Таубе», – и одновременно с этим послышался совершенно невыносимый, жуткий шум, очевидно, из всех громкоговорителей, размещенных в башне, сразу. Огромная звуковая колонка в восьми метрах под нашими ногами издала скрипящий, царапающий звук, который прибавил к моей головной боли, которая уже довела меня до дурноты, еще и такое ощущение, что под плохим местным наркозом у меня с костей пытаются срезать мясо. Затем из многочисленных громкоговорителей зазвучала музыка, словно заиграла старая граммофонная пластинка.
«…Две наши тени слились в одну…»
На спине я перевалился и отполз немного подальше от ближайшей колонки к центру круглого помещения, но сила и интенсивность звука нисколько не изменились, где бы я ни попытался спрятаться на этом круглом плато. Словно затравленный зверь, я озирался вокруг, оглядывая все помещение.
«…И было видно, что мы так любим друг друга…»
Тяжело дыша, я прижал ладони к вискам, как будто я мог, как будто я должен был удержать мой череп от взрыва, который мог вот‑вот разорваться от ужасного внутреннего давления, причем музыка была еще не слишком громкой, особенно учитывая тот факт, что я привык стоять в первых рядах на рок‑концертах. Не сама музыка была виновата в ужасной боли у меня во лбу, а что‑то, что она принесла с собой. В ней что‑то пряталось, что‑то между звучащими музыкальными строчками и аккордами, что‑то, что возбуждало того чужака в моей голове, как анаболик стимулирует спортивные рекорды.
Я должен вырваться отсюда! На одной воле, не располагая физическими силами, я поднялся одним рывком, распрямился и встал на ноги, но тут же, охваченный новым приступом боли, опустился на колени. Перед моими глазами заплясали яркие, пестрые точки и из глаз на ледяные щеки потоком полились обжигающие слезы. «Только не теперь, – горячо взмолился я. – Я не могу теперь потерять сознание. Не здесь, черт подери!»
Я знал, что молился напрасно. Я только теперь заметил, что Элен и Юдифь в ужасном испуге тоже до боли прижали руки ко лбу. Лишь только Карл, который быстро выпрямился, казалось, не обратил внимания на пластинку и ужасный шум из громкоговорителя. Несколько мгновений он смотрел на обеих женщин и на меня с частично испуганным, частично смущенным взглядом, потом его лицо приобрело отчаянное выражение, как будто он что‑то понял, он обернулся и с криком бросился вон сломя голову.
Я упал ничком и потерял сознание, прежде чем ударился лицом о твердый каменный пол.
На этот раз обморок незамедлительно отправил меня не на верхнюю площадку таинственной башни без окон, без дверей, а в сильно пахнущую стиральным порошком и подкрахмаливателем узкую кровать в интернатской комнате, где я в последний раз задремал рука об руку с Юдифью. Но на этот раз я был один.
Обе кровати в маленькой, узкой комнатке были заправлены настолько аккуратно, что создавалось впечатление, будто кто‑то вымерял все расстояния между подушками, простынями и корпусом кровати геодезическим треугольником, так что они выглядели как из рекламного ролика средства для глажки. Под одной из кроватей я заметил пару детских ботинок из черной кожи, начищенных до блеска и аккуратно стоящих на сером узком половике, несмотря на который комната не выглядела жилой. Я подошел к полностью пустому письменному столу и пробежал глазами книжную полку, расположенную над ним. Там стояли исключительно чисто обернутые бумагой учебники, рассортированные по предметам и размерам, – во всяком случае, мне так показалось на первый взгляд. Присмотревшись, я заметил несколько тоненьких бумажных брошюрок, которые были зажаты между толстыми томами и так разделены между собой, как будто их обладатель не хотел, чтобы их заметили с первого взгляда. Я взял одну из брошюрок и узнал зачитанный комикс: издание про Микки Мауса 1986 года. Другие тетрадки были того же года издания.
Вдруг я услышал из коридора шаги и испуганно выронил тетрадки на письменный стол. Я почувствовал себя…
Застигнутым врасплох?
Странный был сон. Я видел себя взрослым человеком и чувствовал себя так, как будто я был не во сне, а путешествовал во времени, оставаясь при этом тем же человеком, который потерял сознание в так называемой акустической комнате, этой камере пыток в странной башне. Я думал, чувствовал и действовал как взрослый мужчина Франк Горресберг, который предпринимает экскурсию в прошлое, не его прошлое. И одновременно мне казалось, что я чувствую то же, что жилец этой комнаты, тот ребенок, которому принадлежали ботинки и комиксы. Я даже поймал себя на мысли, что надо бы чуть‑чуть отодвинуть серый половичок влево, так как в этот момент я уголком глаза заметил, что он чуть‑чуть сдвинулся, что на взгляд того, кем я, без всякого сомнения, должен был оставаться, не было бы даже заметно.
Я взял себя в руки, бесшумно ступая, прошел к открытой двери, осторожно, словно шпион, заглянул за угол и, не увидев никого, внимательно прислушался. Быстрые шаги приближались к нижней лестничной клетке и явно раздавались в вестибюле. Совершенно очевидно, что крепость обитаема, и так же очевидно, что в главном здании я не один. Я пошел на звук шагов, уговаривая себя, что делаю это из любопытства, однако при этом у меня в самой глубине было явное ощущение, что я делаю это только оттого, что я должен поступить именно так. Не бегом, но довольно быстрой походкой я спустился по пахнущей мастикой для натирки полов лестнице. Моя рука скользила по свежеотполированным перилам. В то время как в действительности этот старый интернат был не более чем пыльной руиной, населенной клопами и клещами, сейчас это была мечта маниакального чистюли. Все было так чисто, так стерильно, что складывалось впечатление, будто грязь со стен, испугавшись сильно пахнущих дезинфицирующих средств, с которыми здесь, вероятно, систематически проводилась уборка, просто сбежала в панике. Даже стены крепости выглядели как прокипяченные. Кроме того, на белоснежном потолке я не заметил ни малейшего намека даже на волосяные трещины, никаких даже мельчайших зазоров между потолком и концом обойных полос, не говоря уже о следах ржавчины на дверных ручках или отслаивающегося лака на дверях. Все без исключения электрические лампочки, которые освещали комнаты, коридор, лестничную клетку и вестибюль, до которого я как раз дошел в эту минуту, были исправны, и я заметил, что даже свет выглядел так, как будто был тщательно помыт.
В конце вестибюля, едва я поставил ногу на последнюю ступеньку, захлопнулась тяжелая входная деревянная дверь. Кто это был? Он убегал от меня? И если да, то почему?
Дверь на кухню была закрыта. Но, несмотря на это, оттуда доносился запах сваренной цветной капусты, перемешанный с дезинфицирующими и очищающими средствами. Мне стало дурно. Я терпеть не мог цветную капусту, я ее всегда ненавидел, даже больше, чем угря. Я никогда не мог припомнить, чтобы меня когда‑либо принуждали есть этот овощ, но в течение всей моей жизни испытывал внезапный рвотный позыв, стоило мне лишь учуять этот запах. Хуже того: я чувствовал у себя во рту одновременно горький и острый и вместе с тем водянистый вкус цветной капусты, как будто меня только что ею вырвало. Я задержал дыхание и бегом пересек вестибюль, рывком открыл входную дверь и очутился на каменных ступенях, ведущих в главное здание, чтобы с закрытыми глазами жадно вдохнуть свежий воздух, который встретил меня во дворе. Когда я снова разомкнул веки, я увидел, что мальчик, следом за которым я шел и который захлопнул за собой входную дверь в главное здание, как раз дошел до противоположного конца выложенного булыжником двора и остановился перед входом в учительское общежитие, чтобы бросить затравленный взгляд через плечо назад. И хотя было еще далеко не темно, а только начинало смеркаться, я не рассмотрел его лица, так как на несколько мгновений после выхода из вестибюля мои глаза, привыкшие к яркому свету, который царил внутри здания, никак не могли приспособиться к слабому естественному освещению двора. Но по фигуре и росту я мог сделать заключение, что ему должно было быть лет тринадцать‑четырнадцать. На нем была надета скаутская форма, точно такая же, какую носили дети, изображенные на выцветшей фотографии из потайного ящичка письменного стола Клауса Зэнгера. На шее у него был повязан смешной красный галстук. Я почувствовал, как узел давит на мое горло.
Я чувствовал… что?
Я неуверенно ощупал свое горло, но там ничего не было. Я был одет в ту же одежду, что и тогда, когда грохочущие колонки лишили меня сознания: футболка, скромные джинсы и стоптанные кроссовки. Но обувь почему‑то жала, и мое тело почему‑то чувствовало себя как‑то одеревенело, а кожу стягивало, как будто, пока я спал, меня облили большим количеством крахмала.
Мальчик на другом конце двора быстро пробежал последние шаги, отделявшие его от входа в маленький, кривобокий учительский домик, и исчез за дверью. Я последовал за ним.
Помимо своего сознания, я инстинктивно бросил осторожный взгляд назад через плечо, пересекая двор, как будто я боялся, что за мной следят и могут преследовать. Меня не могут поймать. Что я забыл здесь? Когда я дошел до коридора, я тихо затворил за собой дверь. Я не мог видеть, в каком направлении повернул тот мальчик, но инстинктивно направился к лестнице в подвал. Дверь, ведущая вниз, была открыта. И ее я тоже закрыл позади себя и только тогда снова услышал шаги мальчика. Я быстро сбежал вниз по лестнице и повернул направо, точно по тому же пути, по которому нас заставил пройти Карл.
Ничто не изменилось: страх, который я испытывал, когда в последний раз шел по этому участку подземного лабиринта, был такой же сильный. Мои колени снова задрожали, и я снова почувствовал, как холодный пот выступает у меня на затылке. Подвал остался таким же, только казался немного чище. Пахло немного менее затхло, и еще примешивался чуть‑чуть запах свежей краски и не полностью высохшего цемента, а еще он был хорошо освещен. Электрические лампочки, прикрытые аккуратными металлическими сетками, свешивались на равных промежутках с потолка, распространяя ровный желтый свет.
Я сосредоточился на эхе шагов мальчика, который почему‑то бежал впереди меня по длинному подвальному коридору. Мой рассудок говорил мне, что я должен прислушиваться к ним, чтобы знать, в каком направлении я должен поворачивать, минуя различные ответвления и повороты. Но я чувствовал, что для того, чтобы найти верную дорогу, мне вовсе не нужны мои уши. Вероятно, я не смог бы заплутать, даже если бы хотел этого, потому что мои ноги, казалось, принадлежат вовсе не мне, а тому ребенку, которому принадлежали те комиксы из интернатской комнаты и та скаутская форма, которая неприятно царапала мою кожу, хотя даже не была на меня надета. Если я когда‑нибудь заболею шизофренией, то у меня уже будет опыт того, как себя при этом чувствуешь.
Я дошел до места, где в действительности случился тот обвал, который разрушил часть стены, отделявшей подвал от другой части лабиринта. Стена была целой и без малейших следов разложения, но в ней была видна массивная стальная дверь, на которой по черному лаку было что‑то нацарапано белым мелом детским почерком.
«Не ходи за мной, Франк! Мы не должны встречаться!»
Я знал, что это предупреждение написал тот чужой мальчик – я узнал его почерк. И при этом каким‑то парадоксальным образом ощутил удивление по поводу того обстоятельства, что этот ребенок, очевидно, знал мое имя. Удивляясь столь противоречивым чувствам, я, в конце концов, подумал, что это только сон, а логика во сне не играет никакой роли.
Мне не пришлось открывать дверь, чтобы вопреки предупреждению оказаться на другой стороне и преследовать мальчика дальше: в мгновение ока я очутился уже не перед дверью, а словно при быстрой смене кадра в кино где‑то в огромном лабиринте туннелей и, как мне подсказывали мои чувства, не так уж далеко от жуткой башни. Однако в моем самочувствии это ничего не меняло: у меня по‑прежнему колотилось сердце, я быстро дышал, и бока ужасно болели, как будто все расстояние я пробежал, как спринтерскую дистанцию.
Все коридоры здесь тоже были хорошо освещены и выглядели чисто прибранными: по всей видимости, их регулярно использовали и за ними тщательно следили. Из конца коридора, который я перебегал поперек быстрым шагом, раздались голоса. Не высокие детские голоса, а голоса нескольких взрослых мужчин, которые, сыпля медицинскими терминами, дискутировали о чем‑то, чего я не понимал. Я услышал свое имя? Кто‑то из них действительно назвал мое имя?
Я в испуге задержал дыхание. Я знал эти голоса и при этом мог поклясться, что никогда в жизни их не слышал. Они пробудили во мне воспоминание, которое вовсе не было хорошим, и я даже был благодарен тому, что оно не складывалось внутри меня в какие‑то членораздельные понятия, а только мелькало у меня в голове различными отрывочными образами. Это было слишком ужасно, чтобы я мог это вынести, если бы мой мозг воспроизвел его полностью. Наконец из‑за ближайшего поворота появились две высокие худые фигуры и направились прямо ко мне.
Я застыл на ходу и испуганно уставился на обоих мужчин широко раскрытыми от ужаса глазами, не в силах шевельнуться. На них были белоснежные лабораторные халаты с маленькими ламинированными табличками с именем на груди, они были старше среднего возраста. Волосы у них были местами с проседью, а местами совершенно седые, а лица испещрены множеством морщинок. У одного из них под глазами были большие темные мешки. И одновременно я видел их здоровыми, стройными и довольно молодыми господами из конца сороковых, волосы которых были коротко острижены, но еще довольно густые и сильные, и хотя у одного из них была довольно большая залысина на лбу, это его ничуть не портило. Кожа на их лицах была гладкой, без морщин и казалась свежей, две пары чистых голубых глаз производили впечатление любопытства и внимательности, излучая не только чистую любознательность, но настоящую жажду новой информации, которая таилась за их по‑настоящему интеллигентными глазами. Это было похоже на то, что я рассматривал два лежащих друг против друга негатива, между которыми была разница в более чем четверть века.
Казалось, они не увидели меня, хотя они направлялись прямо ко мне и были от меня на расстоянии не более пятнадцати метров, или они просто не обращали на меня никакого внимания, но это обстоятельство не умаляло тот ужас, который охватил меня. Наконец я узнал этих мужчин: это были профессор Клаус Зэнгер и штурмбанфюрер Рихард Краузе – дедушка Эда, фотографию которого нам показывала Мария в своей толстой книге. Я попытался взять себя в руки и решил оставить преследование того мальчика и убежать отсюда. Я чувствовал себя застигнутым врасплох и очень боялся. Мне нельзя было здесь находиться, никто не просил меня заходить в этот подземный лабораторный комплекс, и меня ждало чудовищное наказание. Меня застали Зэнгер и Краузе!
Но когда я обернулся и посмотрел на коридор, по которому я пришел сюда, оказалось, что он длиной всего шагов двадцать, хотя я мог поклясться, что я шел сюда гораздо дольше. Более того – из противоположного конца коридора ко мне тоже приближались Зэнгер и Краузе, живо беседуя и довольно быстро. Я в отчаянии повернулся боком, остановился и прижался затылком к твердой, белой, свежеоштукатуренной стене. В следующее мгновение я упал ничком, и только в самую последнюю секунду выставил вперед руки, чтобы удержаться от сильного удара и еще раз уже во сне не потерять сознание. Лежа на животе, тяжело дыша и дрожа всем телом, я поднял голову, лихорадочно и испуганно посмотрел налево, направо, чтобы, умирая от ужаса, взглянуть в глаза обоим исследователям, умоляя о пощаде.
Но оба мужчины исчезли.
Вместо этого мои глаза скользили по абсолютно белым стенам с обеих сторон. Передо мной простирался белый коридор, который уходил вперед лишь на несколько шагов, а затем заканчивался маленькими дверями, за которыми помещались следующие ходы. Сзади меня находились первые металлические стеллажи исследовательской коллекции.
Сбитый с толку и шокированный, я беспомощно вертелся по кругу, и пока я поворачивался, стены, которые сначала были справа и слева от меня, превращались в части зловещей выставки, а там, где еще только что находился тупик, вдруг возникла стальная дверь, ведущая в приемную. Она была закрыта.
Одна часть меня хотела схватиться за дверную ручку и как можно скорее покинуть круглый зал. Я должен постараться как можно скорее покинуть этот проклятый подвал, но другой, еще более сильный импульс толкал меня в противоположном направлении – прямо в ярко освещенный кабинет ужасов. Где же мальчик?
Со всех ног я бросился к керамическим ваннам в верхнем конце зала. Несмотря на это, короткий отрезок показался мне очень длинным, почти бесконечным. Было как в одном из таких кошмарных снов, которые каждый хоть раз в жизни видел, когда убегаешь от кого‑то или чего‑то, не двигаясь при этом с места. Но в этом сне я очень даже двигался с места. Законсервированные в формалине пары глаз в стеклянных емкостях справа от меня провожали меня взглядами, поворачиваясь вслед за мной, а мертвые эмбрионы и младенцы протягивали ко мне свои еще не полностью сформированные, нежные ручки и ножки, как будто пытаясь схватить меня и удержать, чтобы я взял их с собой туда, куда я так спешу, главное, подальше от их недостойных человека стеклянных саркофагов, из этой коллекции ужасов. Невинные глаза на их непропорционально больших головках умоляюще глядели на меня. Казалось, что сквозь стекло и жидкость я слышу их мольбы. Но, несмотря на скорость, с которой двигались мои ноги, мне потребовалось слишком много времени, чтобы оставить позади всю эту кунсткамеру. Кроме того, порядок, в котором они стояли, изменился. Некоторые из них, казалось, удвоились или даже утроились, стеллажные полки как бы вытянулись в длину в несколько раз, так что я практически задыхался, пока я добежал до середины этой коллекции конечностей, органов, отрезанных голов и ужасно препарированных лиц.
Яркий свет множества электрических лампочек, которые располагались на равных промежутках на потолке и были аккуратно защищены металлической сеткой, освещал помещение так сильно, что предметы практически не отбрасывали теней, и поэтому я поневоле замечал множество самых жутких деталей этой дьявольской коллекции, что вызывало у меня ужас. Я видел лопнувшие от ужаса сосудики в глазах препарированных, провожающих меня взглядами лиц, но на них было уже не выражение мольбы о пощаде, а беспощадная ярость, сменившая отчаяние последних мгновений их жизни. Ярая ненависть и… немой укор?
Но за что? То, что произошло с ними, было несказанно ужасно и бесчеловечно, но как они могли обвинять меня? Я никогда не знал этих людей, не говоря уже о том, чтобы причинить им какое‑то зло! Они не должны меня ненавидеть просто потому, что я человек! Это несправедливо!
«Франк!»
Я услышал голос с одной из полок, но не взглянул туда. Это всего лишь сон, черт возьми, я могу на него влиять, могу его направлять, я могу позаботиться о том, чтобы не смотреть в том направлении, откуда донесся голос, который каким‑то странным образом казался мне знакомым, как и вся эта таящая столько ужасов крепость. Никто, кого я когда‑либо знал, не был четвертован или еще как‑то расчленен, никто из моих знакомых не мог взывать о справедливости из этой коллекции ужасов. Голос звучал не злобно, без всякой угрозы, в отличие от всех этих лиц, которые смотрели на меня с ненавистью. Но именно это делало его для меня таким ужасным. Было бы легче, если бы он осуждал и проклинал меня на чем свет стоит, потому что, в конце концов, я был таким же человеческим существом, как и те, которые так бесчеловечно были лишены жизни. Пожалуй, эта неприязнь, с которой взирали на меня эти чужие лица, была для меня менее болезненной, чем этот знакомый зов по имени! Это было легче, чем тот невыразимый страх, который я чувствовал, слыша этот призыв. Лучше это, чем хорошо знакомый зов по имени!
«Подойди ко мне. Франк, пожалуйста, дай посмотреть на тебя еще разок…»
Я бросился бежать. Мои щеки горели огнем, в боках кололо так, что я обхватил себя руками и сильно надавил на живот, а мое дыхание участилось и было таким громким, как никогда раньше, но воздуха все равно не хватало, как будто мои легкие отказывались добывать кислород из этого стерильно пахнущего воздуха, как бы быстро я ни дышал.
Я как раз добежал до керамических ванн возле стальных дверей на противоположной стене, когда одна из стеклянных пластин, которыми они были закрыты, вдруг, словно движимая мощной рукой невидимого призрака, подскочила вверх, опрокинулась и со звоном, от которого у меня заложило уши, разбилась у моих ног на миллионы миллионов крошечных, поблескивающих в ярком свете ламп осколков. Я в отчаянии вскрикнул, отступил на два‑три шага, не отдаляясь при этом от зловещих сосудов, снова собрался с силами, но буквально в последнюю секунду удержался от немедленного бегства. Не было ничего на свете, что было бы ужаснее этого голоса, который звал меня, думал я, более того, я знал, что я должен дойти до лестницы и преодолеть ее, потому что путь наверх башни предопределен для меня в любом случае, наверное, потому, что я должен был преследовать того мальчика.
Конечно же я ошибался. Безусловно, кое‑что было хуже. И не нужно мне больше преследовать мальчика, потому что я уже догнал его. Как раз в этот момент он поднялся из керамической ванны, крышка которого миллионами осколков валялась у меня под ногами. Он был одним из тех сиамских близнецов, которых так жутко сшили друг с другом, чтобы, как сказала Элен, обеспечить органическое обменное переливание крови.
Мальчику вовсе не было около четырнадцати лет, как мне показалось во дворе – он еще не достиг этого возраста. Он прожил не более восьми или девяти лет, пока этот абсурдный, извращенный эксперимент, в результате которого его сшили с его братом, не оборвал его жизнь. Мокрые волосы прядями свисали обоим на бескровные лица. Они были голые и выглядели невероятно худыми, а грубые, неумелые швы были опухшими и очень заметными. К их телам пристала запекшаяся кровь, и на плохо очищенной коже были заметны темно‑синие нити. Их лица были изнурены, а глаза, которые смотрели на меня из неудобного, неестественного положения их с трудом выгнутых шей, были небесно‑голубые, такие светлые, как будто слепые. Но было совершенно очевидно, что они смотрят именно на меня.
«Не ходи наверх, – мальчик, которого я преследовал, предостерегающе поднял руку и безуспешно попытался помотать головой, однако быстро отказался от этой попытки, ударившись правым виском о левый висок своего брата. – Распятый Христос ждет тебя».
Еще пока мальчик говорил, дверь к башенной лестнице бесшумно открылась. До меня с лестничной клетки донесся звонкий, добрый голос, звучащий, однако, с легким укором.
«Поднимайся наверх, Франк, – сладко звал он меня. – А то ты опять последний!»
Я вскрикнул, громко и пронзительно, как никогда еще не кричал. Мой голос вырвался за пределы известных мне объемов, прозвучал невероятно громко и дерзко, отдаваясь ото всех стен, пробежал по проходам и тоннелям таинственного лабиринта, прямо наружу, в действительность, и вырвал меня из обморока, в который я погрузился из‑за сильной головной боли и музыки, лившейся из огромного громкоговорителя. У меня во лбу бушевала сильнейшая головная боль, такая мучительная, что в первое мгновение я предпочел бы снова потерять сознание, но те воспоминания, которые я вынес из этого своего последнего кошмара в действительность, позволили мне тут же отказаться от этого желания, прежде чем оно осуществилось. Я решил никогда больше не засыпать и внимательно осмотрел себя, превозмогая мучительную боль.
В скрюченном положении я сидел на неудобном деревянном стуле, на подлокотнике которого ребенок (может быть, я?) нацарапал ногтем первую букву моего имени. Я был обнажен до пояса, бледный и мокрый от пота. Я дрожал от страха, боли и холода. Маленькие резиновые электроды, холодные и липкие от геля, были прикреплены к коже груди, тонкие проводки вели в ящик слева от меня, другие вели от ящика к моей голове. Дрожащими пальцами я ощупал свой лоб. Я нащупал и здесь множество электродов. Кто‑то во многих местах сбрил мне волосы на голове, чтобы лучше зафиксировать электроды, смазанные гелем, на голове.
Мое сердце замерло в груди на несколько секунд. Что, черт подери, случилось со мной? Что это со мной сделали?! Я почувствовал себя… изнасилованным. Что бы ни случилось со мной, это было сделано помимо моей воли, помимо моего сознания. Я чувствовал себя застигнутым врасплох, отвратительным образом обманутым, скомпрометированным и использованным для чего‑то, о чем я даже не имел ни малейшего понятия, но что бы это ни было, я не был с этим согласен – совершенно не согласен.
Напротив меня сидели Элен и Юдифь тоже на стульях. Они тоже были обнажены по пояс. Но на Элен еще был бюстгальтер и ее мини‑юбка, а вот Юдифь, которая, видимо, пренебрегала неудобными предметами одежды и не надевала их принципиально под летнее платье в цветочек, была совершенно голой. Волосы у обеих были тоже местами сбриты, чтобы разместить на их головах электроды, даже огненно‑рыжая шевелюра Элен не остановила того, кто обошелся с нами таким недостойным образом, и с их обритых голов вдоль стульев прямо к ящикам вели разноцветные провода, словно жаждущие человеческих воспоминаний щупальца какого‑то футуристического чудовища.
Должно быть, именно мой крик вывел их тоже из обморока, в котором они находились, как и я; во всяком случае, обе женщины в этот момент, одинаково смущенно моргая, осматривали себя. Лицо Элен при этом абсолютно ничего не выражало и казалось парализованным. Должно быть, она отчаянно, как и я, пыталась сообразить, что же произошло. Или она уже поняла это, но пыталась как‑то это усвоить. У меня было такое впечатление, что на этой ниве она не добилась особенных успехов.
– Этого… этого не может быть, – Юдифь еще не полностью открыла глаза, она устало моргала, как будто еще не совсем проснулась, оглядывая себя. Потом она стала торопливо ощупывать провода, протянутые по ее полной груди. – Я же не… – ее голос звучал растерянно, почти отчаянно. – Со мной ничего не могло случиться, – простонала она. – Ну почему… почему я?
«Потому что ты не защитил ее, – раздался голос, полный упрека, который услышал только я. – Потому что ты обещал ей, что будешь рядом, а сам оставил ее в беде, ты, позорный слабак. Потому что ты вышел из строя всего лишь из‑за какой‑то проклятой головной боли, хвастун, пустозвон, неженка! Из‑за головной боли!»
Мне было стыдно. Резкими, энергичными движениями я попытался освободиться от электродов, которые были прикреплены к моей коже, и, несмотря на резкую, пронзительную боль, которая все еще пульсировала у меня в голове, через несколько мгновение в два‑три прыжка очутился рядом с ней и помог ей освободиться от проводков. Что бы там с ней ни сделали – я уже ничего не мог с этим поделать. Я мог лишь попытаться немного ограничить вред, за который я чувствовал себя ответственным и размер которого я даже не мог себе представить. Я хотел, чтобы она видела мое раскаяние, и надеялся на ее прощение. Я снова заметил тонкий горизонтальный рубец на ее животе, который исчезал в жировой складке, как только она переставала напрягать мышцы живота, а она, несмотря на чувство стыда и совершенную неуместность, старалась это делать. Я улыбнулся, проклиная себя в ту же секунду за неуместные мысли о назначении и пользе таких нежных мягких складочек жира, молясь, чтобы Юдифь не заметила моего взгляда. Момент для шуток был действительно неподходящий, а уж тем более для таких, о которых умалчивают, и уж тем более не для эротических мурашек, которые сейчас совершенно некстати пробежали по моей пояснице. Я попытался держаться на некоторой безопасной дистанции от ее тела, не давая ей, однако, возможности почувствовать неудобство от того, что я как бы нарочно отстраняюсь от ее пухлого тела, которого она сама так стыдилась. Я опустился перед ней на корточки и положил одну руку на голую коленку, а другой погладил ее по тому, что осталось от ее прически. Я больше не мог себе позволить убежать от ужасной действительности в то возбуждение, которое уже однажды охватило меня в душевой. Это место было ужасным, наше положение было более чем страшным, атмосфера мрачная и угрожающая, наводящая на самые ужасные перспективы, которые, возможно, нас еще ожидали.
Я отвел глаза от ее тела, посмотрел ей в лицо и испугался тому выражению, которое увидел. Лицо имело землистый оттенок, под глазами пролегли глубокие темные круги, а ее еще влажные от слез глаза были наполнены непомерным ужасом, отчаянием и паническим страхом. Увидеть мою Юдифь, мою маленькую, сладкую Юдифь, мою такую беззащитную, милую пышечку, которую я полюбил за такое короткое время, полюбил так, как никогда никого не любил, в таком состоянии было для меня настоящим потрясением, и мои мурашки в пояснице моментально исчезли. Я обхватил ее руками, крепко прижал к себе и начал гладить ее голую, холодную, потную спину. Я подавил желание взять ее на руки и укачивать, как маленькие кого ребенка. Никогда бы не подумал, что есть нечто, что может настолько лишить самообладания ее, которая всю эту ночь при всех тех ужасах, которые случались с нами, таким удивительным образом все время владела собой, вывести ее из себя настолько, что она, невзирая на присутствие Элен, будет безудержно плакать на моей груди. Но она сделала это. Сокрушительные рыдание сотрясали ее тело, и я так крепко прижал ее к себе, как это только было возможно, не причиняя ей боли. Я с трудом сдерживал слезы сострадания и никак не мог совладать со стыдом, пытаясь убедить себя в том, что мой срыв ничего не имел общего со слабостью.
Боковым зрением я заметил, что Элен наконец пробудилась от своего летаргического сна, хотя ее движения, с которыми она освобождалась из паутины проводков, казались замедленными, словно во сне. Юдифь немного отстранилась от меня, вытерла слезы с лица и изо всех сил старалась взять себя в руки. Одновременно она требовательным кивком указала на Элен, и я встал, чтобы помочь докторше, однако Элен слабо, но решительно помотала головой. Она медленно поднялась со своего низкого стула и все еще вялыми, усталыми движениями начала поднимать с пола свою одежду. Юдифи она тоже протянула ее цветастое платье, которое она подняла для нее. Юдифь, не вставая, сидела на стуле и стыдливо прикрывала грудь руками. Они молча оделись, а я наклонился за своей футболкой и натянул ее на себя. Наконец и Юдифь поднялась со своего места, и вот какое‑то короткое время мы просто стояли и смотрели друг на друга неуверенностью, страхом, неловкостью, стыдом, болью и беспомощностью. Наконец с рассеянным видом Элен заговорила.
– Мы крысы в гигантской лаборатории, – мертвым голосом прошептала она. – А крепость – наш лабиринт.
Она смотрела на каменные плиты, из которых были выложены стены, затем перевела безразличный взгляд на путаницу кабеля на потолке, которую я только теперь заметил.
– А где‑то сидит руководитель опыта и следит за всеми нами. У него теперь есть результаты измерений. И скоро эксперимент будет завершен.
Только теперь до меня дошло, что в нашем круглом зале больше не темно, хотя ни Карла, ни его фонаря, который освещал нам путь сюда, не было с нами. На стенах по кругу горели слабые аварийные лампочки, а из глубины под башней раздавался даже какое‑то успокаивающее, работающее с перебоями жужжание, которое я посчитал шумом работающего электрического дизельного генератора. Его включил хозяин гостиницы? А если да, то где он теперь? Он ли это усадил меня, Юдифь и Элен на эти маленькие стулья и подключил к аппарату ЭЭГ? Возможно ли, что его золотая лихорадка и неосведомленность были от начала и до конца ложью и что все время он прекрасно сознавал, куда ведет нас и что с нами произойдет? Или все было по правде, и только его больной рассудок заставил его проверить на живых объектах, для чего служит это огромное сооружение? Или это воплощение его дурацкой идеи, которая недавно пришла ему в голову, понаблюдать за нами, как мы тащимся от приятного гудения колонки, прежде чем, покуривая марихуану, присоединиться к нам?
Безумие какое‑то. Даже этот слабоумный престарелый хиппи не дошел бы до такой мысли. И все равно эта идея казалась мне во сто крат милее, нежели всерьез воспринимать то реалистичное предположение, которое только что выдвинула Элен. Крысы в лаборатории. Подопытные животные в коробке. Пойманы, использованы и…
Убиты?
– А что… что делают с лабораторными крысами, когда опыт оканчивается? – запинаясь, спросил я, сожалея, что вслух высказал это, потому что прекрасно знал ответ и вовсе не хотел его услышать.
С лица Элен исчезло выражение отстраненности, и появилась циничная улыбка, которая вовсе не подходила к ее лишенным выражения глазам.
– Смотря по обстоятельствам, – сухо ответила она. – Если опыт как‑то повредил их до такой степени, что они не пригодны для дальнейших опытов, то поступают милостиво и усыпляют их. В большинстве случаев. А иногда после непродолжительного отдыха их используют для следующей серии опытов.
«Усыпляют, – пронеслось у меня во все еще сильно болящей голове. – Например, кинжалом Наполы, вонзая его между ребер, как Стефана, который после своего падения был тяжело ранен, или перерезают им горло острым, как бритва, лезвием, как это было сделано с Эдом, Так как после поездки на джипе престарелого хиппи он уже не был способен передвигаться. Или их убивают пулей тридцать восьмого калибра, принуждая выстрелить в себя, как это было с Марией на башне? А что придет им в голову насчет нас? – Я ощупал свои виски, в которых пульсировала невыносимая боль. – Как сильно я поврежден? Способен ли я еще к восстановлению? И хочу ли я сам этого?»
Да, черт возьми! Я хочу жить! И я имею на это право!
– А что происходит с крысами после окончания опытов? Их щадят…? – прошептал я почти умоляюще.
С лица Элен сошла улыбка.
– Это неразумно, – холодно ответила она и смерила меня ледяным взглядом, как будто вся вина за наше плачевное положение лежала на мне. – Никакой пощады не существует.
– Хорошо, что мы не крысы, – этими словами Юдифь окончила жуткую дискуссию. Ее голос звучал решительно, почти энергично. Она не хотела, не могла приложить к себе эту логику, не хотела принимать во внимание, что Элен могла оказаться права со своими мрачными пророчествами. Это убило бы ее. Я подошел к ней и взял ее за руку.
– Мы должны выйти отсюда, – тихо сказал я. – И как можно скорее.
– Ну, просто сенсационный вывод! – язвительно заключила Элен. Ее глаза снова загорелись. Я мог бы ее возненавидеть за эту заносчивость, но в это мгновение я был скорее рад, что она снова вернулась к своей излюбленной роли стоящего надо всем и вся академика. Ее самоуверенность, хотя и деланная, давала мне хоть какое‑то крохотное чувство опоры. Кроме того, ссора с молодой докторшей была все‑таки здоровее, чем углубление в ее далеко идущие теории, которые могут привести только к отчаянию.
– Мы могли бы посмотреть, может, в анатомической коллекции найдутся пара крыльев и подходящий инструмент, чтобы приделать их нам к спинам и перемахнуть через крепостную стену, – презрительно проговорила она.
– В каждой крепости должен быть предусмотрен тайный путь для побега на случай осады, – настаивал я.
Пути, который, судя по торчавшим за поясом хозяина гостиницы чертежам, шел через круглый зал под башней, не было или уже не было, но я все же старался оставаться оптимистом и верить, что мы все‑таки сможем отыскать его и выйти из подвала через крепостную скалу. Я отчаянно пытался припомнить подробности пожелтевших чертежей.
– Может быть, мы просто пошли в неверном направлении, – наконец предположил я, не особенно веря в свои собственные слова. – Вероятно, на последней развилке мы должны были повернуть не налево в зал, а пойти по противоположной дороге.
– А может быть, Карл с самого начала даже не собирался вести нас к выходу, потому что он свихнулся на почве своих сокровищ, – поддержала меня Юдифь слабым голосом, но было слышно, что и она не особенно верит в то, что мы можем оказаться правы.
– Если за нами наблюдают, а в этом и состоит смысл любого эксперимента, чтобы наблюдать, – холодно отвечала Элен, – то не имеет ни малейшего значения, в каком направлении мы попытаемся бежать. Кто бы ни скрывался за всем этим, он внимательно следит за нами и не допустит, чтобы те жуткие тайны, которые он прячет в этом подвале, мы вынесли за пределы этой крепости.
– Да заткнись ты со своим пессимизмом! – Юдифь сделала шаг навстречу врачихе, будто хотела схватить ее за плечи и тряхнуть, если не ударить, но я с силой схватил ее за предплечье и удержал от этого. – Я больше не могу этого слышать, понимаешь? Наше положение достаточно драматично и без твоих болезненных фантазий. Бесперспективно или нет, но искать и дальше выход в любом случае лучше, чем, ничего не предпринимая, стоять здесь, в башне, и ждать, пока тот, кто убил уже троих, появится здесь и покончит с нами. Так что пошли.
Она сделала решительный шаг к металлической площадке, которая вела назад, в крошечный коридор и на лестницу.
Элен не удержалась от последнего презрительного взгляда, которым она смерила Юдифь с головы до ног, но не стала ей возражать и разжигать ссору, которая грозила вот‑вот разразиться. Она последовала за Юдифью, качая головой и со вздохом, с которым она стала похожа на мать, которая только что прекратила напрасные попытки объяснить своему первокласснику, что Деда Мороза не существует, если только можно представить какой‑либо материнский жест со стороны рыжеволосой врачихи. Женщины вроде Элен не рожают детей, и никакие эксперименты по спариванию тут не помогут, и поэтому ее нервозный вздох добавил мне еще немного антипатии к ней. Юдифь была права, когда утверждала, что плохой характер не скроешь под дорогим дизайнерским костюмом, и вопреки естественным – мужским – инстинктам я не видел в ее стройных длинных ногах ничего эротического. И хотя я всегда считал лицемерами мужчин, которые утверждали, что они не обращают внимания на внешность женщины, потому что внутренние достоинства намного важнее, все‑таки я ложился в постель с телом соответствующей кандидатки, а не с ее заносчивым характером.
Я присоединился к женщинам и неохотно спустился с ними обратно в подвал, хотя это было мое собственное предложение. Так как освещение, как я быстро установил, функционировало не только в круглом зале, но и на лестничной клетке, я начал бояться, что и ужасная выставка мертвецов если не освещена как днем, то, по крайней мере, имеет минимальное аварийное освещение, как и здесь. Представление, что я могу увидеть жуткие детали в круглом зале под башней, вовсе меня не вдохновляло. Бессвязные отрывки моего недавнего сна плясали перед моими глазами, когда на дрожащих ногах я шел следом за обеими женщинами, и мои опасения оправдались. Исследовательская коллекция была безупречно освещена, когда мы спустились по лестнице. Я опустил голову и постарался не отрывать взгляда от носков моих ботинок, проходя мимо керамических ванн и стеллажей. Юдифь тоже предпочла пройти весь путь быстрым шагом, не отрывая взгляда от своих туфель. И лишь Элен с горячим, мнимым научным любопытством вертела головой сразу во всех направлениях, это я заметил боковым зрением, испытывая при этом отчасти презрение, отчасти ужас. И только когда мы вошли в расположенную перед круглым залом приемную и я с такой силой захлопнул за собой дверь, что она некоторое время вибрировала в дверном проеме, я смог поднять голову. Я молча прошел мимо докторши к Юдифи и схватил ее руку, чтобы бок о бок с ней устремиться к удаленной всего на несколько шагов от приемной развилке. Там мы не стали поворачивать в тот проход, по которому мы попали сюда, а пошли дальше.
Выкрашенный белой краской коридор, в котором мы оказались, показался мне бесконечно длинным. Прошли несколько минут, за которые никто из нас не проронил ни слова, а я прислушивался к гулу тяжелых дизельных моторов, которые постукивали сзади исследовательской коллекции и были, вероятно, в этом лабиринте, не единственные. Кроме того, за толстыми бетонными стенами я услышал слабый гул, который наводил на мысль, что кроме аварийного освещения, горевшего во всем подвале, и огромных генераторов имеются еще вырабатывающие или потребляющие электричество приборы.
Снова спрашивал я себя, куда подевался хозяин гостиницы, невольно замедляя свои шаги, приближаясь к следующим по коридору помещениям. Он может подкараулить нас в любом из них, он может в любой момент и по тем или иным причинам воспользоваться пистолетом Марии и выстрелить в нас (я мог бы уже привыкнуть не заботиться особо в этой жуткой крепости о причинах, потому что в конечном счете это приводит только к возникновению все новых и новых вопросов). Я притянул Юдифь поближе к себе и обнял ее рукой за плечи, продолжая продвигаться вперед. Я должен был защитить ее; однако на самом деле я сам нуждался в том, чтобы ощущать тепло ее тела. После того, как мы сошли вниз по лестнице, у меня возникло сначала легкое и незначительное, но впоследствии все возрастающее и укрепляющееся чувство, что за нами наблюдают. Я никак не мог выкинуть из памяти засевшие туда слова Элен: мы крысы в ящике. Подопытные животные. Средство для чьих‑то целей. Способные к восстановлению и дальнейшему использованию или только бесполезный балласт?
А может быть, пытался я успокоить себя, все было наоборот, и не чувство, что за нами наблюдают, вызвало в памяти слова Элен. Прибить бы на месте эту Элен за такие безумные мысли, которые из‑за нее лезут мне в голову! Да, она права: какая‑то чуждая сила посадила нас на деревянные стулья в так называемой акустической комнате, побрила нам головы в некоторых местах (выглядели мы ужасно, даже моя красивая, маленькая Юдифь имела довольно жалкий вид из‑за своей новой прически), присоединила нам электроды, но это еще вовсе не означало, что над нами ставился какой‑то эксперимент! Может быть, где‑то в подземелье блуждает какой‑то безумец, в любом случае это так, даже если речь идет об этом противном жирном ублюдке Карле. Может быть, этому извращенцу просто доставляет удовольствие мучить нас всеми мыслимыми способами. Для чего этот жуткий лабиринт предоставляет бог знает сколько разных возможностей, если только достаточно творчески к этому подойти, а уж в безумии всегда найдется место для изобретательности. Но даже всего этого недостаточно для того, чтобы заключить, что нас используют как подопытных крыс для каких‑то исследовательских целей! К тому же мы могли бы обнаружить кое‑где объективы телекамер, если бы за нами действительно наблюдали. Да, мы заметили, что некоторые технические детали применяемых здесь, в подземелье, приборов были вовсе не так стары, как эта крепость, что они, возможно, применялись еще в восьмидесятые, если верить словам докторши. Но и таких современных вещей, как микроскопические камеры слежения, здесь быть не могло.
Во всяком случае, я могу говорить об этом более или менее уверенно.
Я внимательно осматривал потолок и стены коридора в поисках чего‑нибудь соответствующего, и среди прочего заметил, что кое‑где штукатурка была более свежей, чем в остальных местах, и там могли быть спрятаны еще какие‑то двери. Но я нигде не заметил чего‑нибудь похожего на камеру наблюдения или хотя бы глазок, и постарался вытеснить из своих мыслей это неприятное подозрение вместе с мрачными догадками Элен.
Мы дошли до стальной двери, на которой, в отличие от всех остальных, мимо которых мы проходили, не отслаивалась краска. На ней также не было никаких следов ржавчины, наоборот, она казалась совершенно новой и современной, и рядом с ней не было никаких готических надписей, по которым можно было бы судить о назначении этого помещения. Юдифь нажала на дверную ручку и немного потрясла ее, но тяжелая дверь не сдвинулась ни на миллиметр.
Юдифь приподняла плечи и помотала головой.
– Сюда нам не войти, – проговорила она и указала на ближайший ответвляющийся проход в нескольких шагах справа. – Придется нам пойти туда.
Я чуть было не отказался идти дальше хотя бы на метр, как вдруг на глаза мне попалась табличка, которая указывала, что этот проход ведет к хранилищу документов № II и Исследовательской коллекции № I, и я пересилил себя, решив идти туда. Если для того, чтобы выбраться из этого замка с привидениями, мне придется пересечь еще одну комнату ужасов, то мне придется на это пойти. Мне уже давно приходилось идти на все ради того, чтобы выбраться из этой крепости, из этого лабиринта, из этого города. Чтобы остаться в живых.
Названное Исследовательской коллекцией № I помещение не уступало по размерам своему предшественнику из башни. Но что касается оборудования, то я был внезапно удивлен: оно вовсе не выглядело устаревшим, а напротив, было гораздо современнее, чем все физические, химические и биологические лаборатории, которые мне приходилось видеть за время моего обучения в школе, – а я их повидал немало и связи с частой сменой интернатов. Большой зал был освещен не аварийными лампочками, а яркими неоновыми лампами, что давало белый, не отбрасывающий теней свет. Посередине помещения мы увидели огромный, длиной в несколько метров, лабораторный стол, выложенный огнеупорной плиткой красно‑коричневого цвета, на котором стоял современный микроскоп, который, к моему ужасу, не был нисколько запылен, как все остальное, а был новенький, чистенький, как будто им только что пользовались. При таком чистом, безукоризненном виде лабораторного стола меня не удивило бы даже, если бы этот прибор был включен. Однако света на передвижной линзе не было, но вилка была вставлена в новую пластиковую розетку, которая свисала со штанги, вокруг которой был закручен гибкий кабель, словно спираль, на половине высоты помещения прямо над лабораторным столом. В одном из углов помещения я увидел еще одно техническое устройство, производящее более современное впечатление, которое, на мой дилетантский взгляд, я принял за растровый электронный микроскоп, а вдоль стен были расположены стеклянные витрины, которые были похожи на витрины в моем последнем интернате, где я заканчивал школу, и которые, несомненно, и дали название этому помещению под землей: в стеклянных, до блеска отполированных шкафах, словно изнутри освещенных ярким неоновым светом, на равных промежутках находились аккуратно расставленные стеклянные цилиндры, заполненные формалином, и в каждом цилиндре находился препарированный человеческий мозг. Я почувствовал ужасное стеснение. И хотя у этого ужаса в буквальном смысле не было лица, мне было вовсе не лучше, чем среди ужасной выставки мертвецов под акустической комнатой.
На каждом цилиндре имелась маленькая белая табличка, на которой аккуратным почерком был нанесен какой‑то цифровой код. Некоторые бумажные полоски пожелтели от времени, но в большинство, как я, к своему ужасу, заключил, было налеплено на цилиндры совсем недавно, но, может быть, это было сделано лишь для того, чтобы заменить старые, не читаемые более таблички, попытался я про себя успокоиться. Возраст этих бумажных наклеек не мог иметь ничего общего с возрастом экспонатов. Ну, конечно, нет. Но тихий внутренний голос, измученный от упрямства, с которым я не хотел принимать очевиднейшее, говорил мне, что это не так. Это помещение определенно функционирует. И значительная часть выставленных здесь образцов человеческого мозга совершенно определенно относилась не ко временам Третьего рейха, а к нынешним временам, к текущему десятилетию. А может быть, даже к текущему месяцу?
Я попытался не развивать дальше эту мысль. Сознания того, что здесь хранятся более сотни препаратов мозга в стеклянных цилиндрах, а значит, для этого безумного эксперимента было убито немало людей, было вполне достаточно, чтобы эта мысль стала невыносимой. Я не мог себе представить, что этот сомнительный исследовательский проект, возможно, продолжается спустя шесть десятилетий после краха Третьего рейха. Стоило бы мне это только представить, как это доконало бы меня, и я с криком бросился бы вон из помещения и в отчаянии попытался бы голыми руками и ногами вскарабкаться на высоченные крепостные стены, сломал бы себе шею, и безумец, все еще прячущийся здесь, подобрал бы меня во дворе, расчленил бы меня и выставил здесь, в этом зале, вынув мой мозг из черепной коробки, ввел бы мне в глаза розовую жидкость, потому что арийская внешность, может, уже вышла из моды, а теперь модно быть пестрым, и…
«Стоп! Сохраняй здравый смысл, Франк», – воззвал я к собственному разуму, на несколько мгновений закрыл глаза и напряженно попытался заставить себя подумать о чем‑то другом, что не имело отношения к этому жуткому лабиринту и пережитым в этой крепости ужасам. О моем доме в Соединенных Штатах, о моей спартанской, но вполне уютно обставленной спальне и гостиной, о моей высококачественной хай‑фай установке, о стереоколонках, размещенных вокруг на стенах, похожих на ту, что в акустической комнате… Нет, лучше о Юдифи, о тех неописуемых нежностях, которыми мы обменивались, и как вдруг мы слились воедино, как мы подходили друг другу, даже не понимая этого. О ее теплой, нежной коже и о ее нежных пальчиках, которыми она цеплялась за меня на столе в душевой, еще до того, как Карл избил меня из зависти и мести и Мария застрелилась на зубьях башни…
Ничего не получалось. Я прекратил размышления, открыл глаза и увидел, что Элен, как и следовало этого от нее ожидать, начала с живейшим интересом изучать каждый цилиндр в тщательно отполированных витринах. Юдифь следила за ее действиями с заметным неудовольствием и нервно переминалась с ноги на ногу на одном месте, как будто ей нужно было в туалет, а, может быть, так и было. Из‑за ужасов этой ночи многие человеческие потребности были как‑то позабыты. Я взял ее за руку.
– Знаете, что общего у всех этих препаратов? – наконец спросила Элен, не ожидая, впрочем, ответа. – У всех есть опухоль мозга. Во всех. Видите? – она подошла к нам и указала на один из цилиндров. – В большинстве случаев мы видим новообразование в области Lobus frontalis. В лобных долях больших полушарий, – добавила она таким тоном, как будто держит нас за совершенно необразованных тупиц, которым нужно объяснять даже самые простейшие вещи, чувствуя себя при этом в роли учителя весьма вольготно. И вдруг на ее лице появилось серьезное, уже не высокомерное, а даже весьма испуганное выражение. – Эти опухоли находятся прямо за лобной костью, – тихо сказала она, и мне показалось, что она вот‑вот потеряет равновесие. Во всяком случае, она оперлась о стеклянную витрину и, закрыв глаза, опустила голову на грудь, затем тихо и глубоко вдохнула и выдохнула. Она сильно дрожала.
Это длилось всего мгновение, но я вдруг понял, что она хотела сказать и почему так испугалась, и тут же я сам почувствовал, что мои колени задрожали и готовы подломиться, а боль, которая немного ослабла после выхода из башни, вдруг возникла с новой силой.
– Ты думаешь, что они являются причиной головной боли, – тихо проговорил я.
Несколько мгновений Элен молчала, глубоко дыша, потом она снова выпрямилась и открыла глаза. Она была повернута ко мне, но глаза ее смотрели не на меня, а мимо меня с отсутствующим выражением. Губы ее тихо произнесли:
– В определенной степени да, – сказала она. Мне показалось, я даже услышал, как внезапно пересохло у нее в горле.
– А… за что они конкретно отвечают, большие полушария? – спросил я.
– Человеческий мозг представляется исследователям еще большой загадкой, – уклончиво ответила врачиха и отвернулась от меня, переведя свой пустой взор на стеклянные цилиндры, которые такому дилетанту, как я, казались все на одно лицо.
– Лобные доли больших полушарий в большой степени отвечают за структуру личности индивидуума. Приблизительно можно утверждать, что в больших полушариях заключаются сознание, интеллект, воля, память и способность к обучению, – она как‑то смущенно приподняла плечи и потрясла тем, что осталось от ее рыжей шевелюры. – А опухоль в этой области приводит к разрушению прилегающих к ней тканей мозга, потому что черепная коробка не обладает эластичностью и не дает места для разрастания мозга. А так как собственно в мозге отсутствуют болевые рецепторы, то, как правило, распространение опухоли замечают поздно. Слишком поздно, – мрачно добавила она и неуверенным движением ощупала свой лоб.
Да, я не ошибся. И Элен, и Юдифь – как можно было заключить по внезапной бледности на ее лице – тоже боролись с мощными приступами мигрени, как я уже до этого предполагал. Только у них боль была не такая сильная, как у меня, или это уж действительно так, что женский организм более привычен к боли, потому что они так устроены, чтобы терпеть гораздо более сильные боли при рождении детей. А может быть, это я такой редкий слабак, что приступ мигрени буквально вырубает меня, или это затронуло меня сильнее, чем их обеих.
Это. А что именно это? То, что я для себя называл предрасположенным к жестокости чужаком в моей голове, про которого я как раз сейчас думал, что он снова зашевелился там, ища новое орудие пыток, которым он снова попытается довести меня до обморока, в действительности ничто иное, как ужасный сгусток испорченных тканей, который я без усилий обнаружу на любом выставленном здесь препарате, если только посмотрю повнимательнее? Может быть, именно это Элен хотела сказать, но не решилась – что все мы страдаем от бурно разрастающихся язв в области лба, которые пожирают ткани нашего мозга, меняют наше сознание и даже пытаются поработить нас, а меня еще в большей степени, чем женщин, влияя на память, способность обучаться и интеллект и порабощая… волю?
Я тоже чуть не потерял равновесие и прислонился, дрожа всем телом, к огнеупорному лабораторному столу в центре помещения, к столу, на котором, возможно, вскрывали не один труп и извлекали из черепа мозг людей, которые, вроде меня, были не то чтобы немного безумные, но действительно больные, неизлечимо, смертельно больные.
И это я? Нет, это не про меня, это не может быть про меня. Я чувствовал, как у меня защипало в глазах, как их наполнили слезы отчаяния. Как часто во время приступов боли я вызывал своего семейного доктора, чтобы разжиться у него какими‑нибудь медикаментами от сильной мигрени, как часто с привычным выражением сочувствия он советовал мне немного полежать в темноте и подождать, когда подействуют пилюли или капли, а потом снова посылал домой, и никому ни разу не пришло в голову просветить мне череп и поискать то, что, если верить предположению Элен, уже давно располагалось у меня во лбу и все распространяется так, что давление приводит к этим ужасным болям, которые я всегда принимал за мигрени и которые этой ночью достигли особенно высокого уровня.
Я подумал о молодом адвокате Флеминге, голова которого, как мне показалось, взорвалась у меня на глазах, я еще чувствовал на своем запястье кусочек занозы от костей его черепа, если сосредотачивался на этом. Может ли скопление некротизирующих тканей так влиять на сознание человека, что у него начинаются такие ужасные видения? Что случилось с моей волей, которая этой ночью была слабее ватных ног, которые несли меня по дороге, по которой мне не хотелось идти? И эта странная личность, в которую я так часто превращался – жестокий погонщик рабов, который пытал хозяина гостиницы самым непристойным образом, – это тоже часть жуткой опухоли, давившей на мой характер? Это он, использовавший чувствительность и слабость женщины, повел себя как настоящий мужчина, эгоист, мачо? И как долго нужно еще разрастаться этой опухоли, чтобы я докатился до того, что, умирая, я стану ненавидеть самого себя за то, чем я стал?
Казалось, меня вот‑вот одолеет панический страх. Когда, зачем, почему, отчего, как долго – я не должен был задавать себе такие вопросы. Если я хочу покинуть эту крепость живым и хотя бы с остатками здорового рассудка, я должен прекратить думать о таких вещах. Я просто не должен допускать до себя того безумия, в которое пытается погрузить нас Элен, и не должен даже предположительно думать о ее сумасшедших теориях. Сначала ее теория спаривания, сравнение нас с лабораторными крысами и та чушь, которую она несла про результаты измерений, которые кто‑то во время нашего обморока снял с наших тел через какие‑то там гребаные электроды… И что, теперь мы все были должны быть больными на голову? Она единственная, чей мозг действительно поврежден, черт возьми! Да лучше я вырву ее поганый язык и намотаю его на шею, если она не заткнется!
– Ну, то, что здесь есть несколько препаратов головного мозга, пораженного опухолью, это еще не значит, что и мы страдаем тем же, – возразила Юдифь, но это прозвучало вовсе не убедительно. И все‑таки я был благодарен ей за такое возражение, прозвучавшее по крайней мере разумно. – А если голова болит от того, что одновременно включаются все громкоговорители, то это вполне закономерно, – добавила она, встретив многозначительный взгляд Элен.
– Ты думаешь? – врачиха решительно помотала головой. – А вот Карл явно не чувствовал никакой головной боли. Иначе он тоже бы потерял сознание, как и мы.
– Да он давно уже наполовину оглох, если он провел всю свою молодость в деревенском диско‑баре, – язвительно возразила Юдифь. – Употребляя какую‑нибудь травку или другие сильнодействующие препараты.
Все ее аргументы были наивными, но звучали они убедительно, особенно если этого хотелось так, как мне в это мгновение. Постепенно ко мне возвращался контроль над моим телом и духом, но я не мог противиться побуждению еще раз подойти к витринам и бросить последний взгляд на выставленные там стеклянные цилиндры. Не все образования, которые докторша назвала опухолями мозга, были серого цвета. Некоторые из них имели какую‑то ненатуральную красноватую окраску, что особенно отчетливо выделяло их в общей серовато‑беловатой массе мозга. Некоторые из них были такого ужасающего размера, что я спрашивал себя, не взорвали ли они изнутри кости черепа, они должны были сильно давить на них так, что череп разлетелся на миллиарды крошечных частей, подобно тому, как это случилось в моем видении с адвокатом в гостинице. Я представил себе, как это могло бы выглядеть в моей голове, но в ту же секунду спохватился и решил думать так, что ничего особенного в моей голове твориться не может, а все как у всех страдающих мигренями. Мы оказались слишком чувствительными, а у Карла просто поврежден слух. Только так, и никак иначе!
– Мы можем пойти и посмотреть в хранилище документов, – пожимая плечами, предложила Элен. – Возможно, там есть какие‑то данные об этих опухолях и о тех безумных проектах, исследования по которым здесь проводились.
– Черт возьми, Элен! – в гневе набросился я на Элен. – К чему это? Ты что, ищешь какие‑то улики, чтобы пудрить нам мозги своими безумными теориями, забить нам уши еще каким‑нибудь специальным бредом, против которого у нас уже не будет возражений? Чего ты добиваешься? Ты хочешь свести нас всех с ума, или тебе доставляет особое удовольствие мучить нас твоими больными фантазиями? Я ничего не хочу больше об этом слышать, о'кей?
– Потому что ты так плохо переносишь правду? – холодно парировала Элен, взяла в руку маленький блокнотик и карандаш из открытого ящика под столешницей лабораторного стола, которого мы даже не заметили, и начала переносить колонки цифр с некоторых наклеек на цилиндрах в блокнот. Потом она направилась к узкой двери, расположенной справа с надписью «Хранилище документов», и открыла ее. В дверном проеме она еще раз остановилась и бросила взгляд через плечо на нас с Юдифью. – Если вам тут приятно, то подождите меня здесь, – добавила она, бросая многозначительный взгляд на помещение за дверью. Потом она исчезла за дверью, не дожидаясь ответа.
– Не правду я не могу переносить, Элен, а тебя! Меня тошнит от тебя! – гневно крикнул я ей, сердито размахнувшись и ударив по микроскопу. Эластичное крепление не выдержало, прибор свалился на стол, несколько раз ударился о столешницу, наконец, остановился, уже совершенно погнутый и с разбитой линзой.
Юдифь подошла ко мне, утешающим жестом положила мне руку на плечо, а другой погладила меня по остаткам волос.
– Не волнуйся так, – прошептала она, желая меня успокоить, и поцеловала меня в щеку, как раз там, где скатывалась слезинка.
Я даже не заметил, что в какой‑то короткий момент заплакал от гнева и отчаяния, и мне стало стыдно.
– Прости меня, – сдерживая себя, сказал я и смущенно отвел взгляд, но Юдифь взяла меня пальчиками за подбородок и нежно, но властно снова повернула голову к себе.
– Тебе нечего стыдиться, – она сострадательно кивнула. – У нас у всех сдают нервы. И у Элен тоже. И кроме того, – добавила она с совершенно искренней улыбкой, вытирая тыльной стороной ладони остатки слез с моих щек, – мне нравятся мужчины, которые умеют плакать. Правда, – добавила она с улыбкой, когда я вопросительно поднял одну бровь и нахмурил лоб.
Я обнял ее рукой за плечи, прижал к груди и держал ее так несколько мгновений, пока мое дыхание не успокоилось. Вдруг я почувствовал даже благодарность к Элен за ее узкопециальные замечания, которыми я в данный момент только и мог оправдывать то, что вдруг почувствовал сильное желание, несмотря на окружающие нас ужасы и слабость моих нервов, немедленно раздеться здесь и сейчас, немедленно овладеть Юдифью на твердой, холодной столешнице, слиться с ней воедино, отрешиться от всего, что происходит кругом и забыть обо всем этом на несколько минут. Запах ее потной кожи и мягких волос заставлял меня не думать обо всем, что таилось в этом мрачном лабиринте, о том, что мы пережили здесь за прошедшие часы, и мне пришлось постараться, чтобы не поддаться этому сильному, эйфорическому желанию и не начать срывать с нее одежду.
Может быть, Элен была не так уж неправа в своем опрометчивом диагнозе, и, возможно, обнаружение опухоли мозга было не самым плохим, что со мной могло случиться. Во всяком случае, это могло мне служить оправданием перед самим собой, а может быть, мне повезет и, обратившись к специалисту по таким болезням, я за пару часов в операционной снова буду в порядке. Если только выберусь отсюда. Такой ход мыслей был куда приятнее, чем представлять себе, что до конца жизни я буду находиться в закрытой психиатрической лечебнице.
– Пошли, – Юдифь явно заметила мое излишнее возбуждение. Улыбка исчезла с ее лица, она отстранилась от меня на расстояние вытянутой руки и жестом показала, что нам следует пойти за Элен в хранилище документов. – Это не то место, где можно оставаться хоть на одну лишнюю секунду своей жизни. Кроме того, нам же надо искать выход.
Даже не оглядываясь, чтобы убедиться, что я последовал за ней, она вошла в следующее помещение, а я помедлил еще несколько мгновений, чтобы окончательно овладеть собой, дабы не начинать снова конфронтацию с Элен и ее теориями, а затем пересек зал и вошел в хранилище, которое, как я заметил с первого же взгляда, было не меньше по размеру, чем Исследовательская коллекция № 1, а может быть, и такое же. Множество зарешеченных лампочек освещали молочно‑белым светом многометровые металлические стеллажи и, как мне показалось, тысячи черно‑серых скоросшивателей, брошюр и коричневых папок, которыми помещение было заполнено до отказа. Некоторые папки казались очень старыми и такими захватанными, что их залепили скотчем. Множество пожелтевших папок были связаны тесьмой в стопки и располагались на двух из примерно пятидесяти стеллажей. И чем дальше я проходил в этот огромный зал, тем больше я видел папок с документами в хорошем, нетронутом состоянии, на которых значились бесконечные цифровые коды. Некоторые производили впечатление только что поставленных здесь.
Это помещение тоже производило впечатление слишком чистого для находящегося в заброшенном подвале, хотя и не было таким стерильным, как зал, в котором мы были перед этим. Но тонны бумаги, хранящиеся здесь, впитали всю влагу из воздуха, и он казался невероятно сухим. Он царапал мне горло, у меня чесалось в носу и щипало в глазах. Жажда, которая мучила меня уже давно, достигла такого уровня, что причиняла почти физическую боль, а сухой воздух все больше раздувал огонь боли, который все еще бушевал у меня во лбу. Я начал беспокойно искать какого‑нибудь прохода дальше, какого‑нибудь выхода, которого жаждала моя душа и который я смутно надеялся обнаружить здесь, когда я убеждал Элен вернуться к последней развилке перед Анатомической коллекцией II и пойти в направлении противоположном тому, которым нас вынудил пойти Карл. Но я искал напрасно. Куда бы я ни обращал свой взор, я не видел ничего, кроме бумаг, папок и еще бумаг, уставленных и разложенных на стеллажах, которые с годами слегка прогнулись вниз под их тяжестью.
Но зато я заметил нечто другое, чего я не заметил, когда вошел в хранилище: недалеко от входа находился скромный, но крепкий маленький письменный стол, на котором стояла дополнительная лампа на регулируемой телескопической подставке. В ней горела одна‑единственная, но очень яркая лампа. Рядом с ней стоял современный плоскоэкранный монитор, а в ногах у Элен, которая как раз только что заняла место за этим столом, располагался небольшой современный персональный компьютер, размером не больше «косметички». Она как раз запустила баснословно дорогой суперсовременный процессор и начала попеременно нервно нажимать на кнопочки, разумеется, беспроводной клавиатуры и беспроводной мыши, водя ее по коврику.
Не веря своим глазам, я встал рядом с Юдифью, которая уже стояла за спиной Элен и напряженно смотрела ей через плечо. Если еще нужны мне были какие‑то доказательства, что эти помещения использовались до сегодняшнего дня, то вот оно стояло передо мной в виде такого аккуратного современного компьютера, о котором я даже не мог мечтать. Несколько жестких дисков обеспечивали такую емкость памяти, которую не могли бы обеспечить все четыре раздолбанных мною за прошедшие годы компьютера, вместе взятые. Разрешение цветной фотографии, которая исполняла роль заставки на рабочем столе и изображала крепость Грайсфельдена под сияющим голубым небом, было просто феноменальным – я прямо чувствовал, что стоит мне протянуть руку, я мог бы потрогать все постройки, изображенные на снимке, как игрушки. Не было видно дисковода, но он и не был нужен, потому что вместо этого я заметил два проигрывателя CD‑дисков, и еще добрые полдюжины плат памяти, и как минимум один беспроводной доступ в Интернет. Это устройство могло быть предметом вожделения любого хакера.
Элен быстро просмотрела содержимое жестких дисков и уверенно открыла одну папку из архива, который она быстро нашла. Нервными движениями она ввела в окно поиска, которое без ее усилий открылось рядом с главным окном, один из числовых кодов – и выскочило чье‑то имя в ряду многих других. Горпель, Ганс Петер. После имени стояло число, которое ввела Элен. Я взглянул на экран скорее из желания полюбоваться на великолепное разрешение монитора, а вовсе не затем, чтобы читать фамилии, и вдруг вздрогнул, потому что в ряду фамилий, которые быстро листала Элен, я встретил свою фамилию, по крайней мере, мне так показалось.
– Стой, – потребовал я, смущенно и испуганно хватаясь за плечо врачихи. – Вернись‑ка немного назад, пожалуйста. Чуть‑чуть.
Элен послушалась, у меня появился привкус желчи во рту и обложило язык, как только я понял, что не ошибся. Я прочел фамилию три или четыре раза, чтобы убедиться, что ничего не перепутал, но все было напрасно: я не ошибся. Там стояла моя фамилия: Горресберг.
Горресберг, Мария, если быть точным. Имя моей матери!
Испуганный и сбитый с толку, я задержал дыхание. Как могло оказаться имя моей матери в архиве тайной исследовательской лаборатории, которая со времен Третьего рейха располагалась в подземном лабиринте под крепостью? И это еще не все: сразу под ее именем было написано имя моего отца: Рольф Горресберг. А кроме того, Элизабет и Адольф Горресберги, мои дедушка и бабушка!
Я попытался проглотить жесткий, горький комок, который образовался в моем горле в течение нескольких секунд, но еще до того, как мне это удалось и я мог вымолвить несколько слов, Элен, лицо которой немедленно словно окаменело, ввела в окно поиска фамилию Бергман, и оно сразу выскочило четыре раза в другом месте этого документа, оно находилось гораздо выше места с буквой Г, так что имена моих родителей и дедушки с бабушкой исчезли с монитора.
– Это… это моя бабушка, – прошептала докторша и кликнула по одной из фамилий. Открылось следующее окно, в котором содержались записи о женщине по имени Сусанна Бергман, женщины, которую Элен назвала своей бабушкой. Записи, сделанные на пожелтевшей бумаге и отсканированные в компьютер. Последние содержали следующую информацию:

Крепость Грайсфельден, 17.09.1958
Пациент Сусанна Бергман
Следует увеличить ежедневную дозировку опиума. Пациентка находится преимущественно в состоянии летаргии, прерываемой приступами боли, которые не полностью купируются введением опиума. Необъяснимы приступы вспышек агрессии, которые в корне отличаются от поведения остальных пациентов. Профессором Зэнгером рекомендовано прервать опыт.
Написано: фон Бредо.

И дальше:

Крепость Грайсфельден, 22.09.1958
Пациент Сусанна Бергман
Препарат XXXVII / 22091958
Вскрытие показало, как и ожидалось, выраженное опухолевое образование в области Lobus frontalis. В отличие от остальных случаев наряду с первичной опухолью в прилегающих зонах мозга обнаружены метастазы. Предположительно именно они являются причиной агрессивного поведения пациентки за последние месяцы.
Написано: фон Бредо.

– Этого… этого просто не может быть, – пораженно прошептала Элен, перечитывая снова и снова строчки на мониторе. – Я их не знала, потому что они умерли такими молодыми… но… но я же знаю, где они похоронены!
В ее голосе послышалось отчаяние. Я сочувствовал ей, и больше, чем мне самому бы хотелось. Элен кликнула по маленькому окошку почти брезгливым нажатием на мышь, навела курсор на имя своей матери, которое, само собой, тоже было в документе, но воздержалась от того, чтобы открывать окно с, возможно, такими же ужасными сведениями о состоянии здоровья и вскрытии, которые бы наверняка открылись, если бы она кликнула ее имя.
– Моя мать умерла от рака груди. А отец покончил жизнь самоубийством, когда я была еще ребенком, потому что он не мог смириться с ее смертью. Якобы… – Она беспомощно помотала головой. – Проклятие, во что же теперь мне верить?.. – наконец спросила она и при этом прямо посмотрела мне в глаза, как будто именно я мог ответить ей на этот вопрос.
Я заметил влажный блеск в ее глазах, который подсказывал мне, что она пытается бороться с подступающими слезами, Я взмолился, чтобы она справилась с этим. Я уже однажды видел, как она плакала, и мне не хотелось вспоминать о том, какую боль это причинило мне, как бы она мне не нравилась. Она плакала редко, но искренне. Юдифь была моим полюсом покоя, который и сейчас оставался незатронутым тем отчаянием, которое почти полностью охватило нас с Элен. Она вела себя сдержанно и дистанцированно от той шокирующей информации, которая вспыхивала на плоском мониторе, как будто таким образом, просто не обращая на это внимания, она могла понизить вероятность встретить имена своих родственников в этом ужасном списке. Она упрямо сопротивлялась малейшему намеку на представление, что ее так же, как и меня и Элен, обманывали всю ее жизнь. И как ни неприятна мне была докторша как личность, именно она была человеком, излучавшим силу и мощь, в которых мы так сильно нуждались, она была человеком, всегда заставлявшим меня быть мужчиной, а не жалким трусом, когда мне отказывал инстинкт защитника, который во мне возбуждала Юдифь. Насмешка, так часто вспыхивавшая в ее глазах, вызывала у меня раздражение и смущала меня, поэтому я постоянно вынужден был обороняться, и благодаря этому мне некогда было замечать свои собственные страдания. Ее слезы ослабят и могут опрокинуть меня. Я очень не хотел, чтобы она заплакала.
– Ни во что, – тихо ответил я, качая головой. – Мне тоже теперь не во что верить.
Элен прикусила нижнюю губу и вопросительно посмотрела на меня.
– Мне было четырнадцать лет, когда мои родители погибли в автокатастрофе, – пояснил я и мотнул головой в сторону монитора. – Это мне так рассказывали. И вот я нахожу их имена в этой ужасной картотеке, так же как и ты. Я провел все свое детство под покровительством богатого дядюшки, которого я ни разу в глаза не видел, так как он предпочитал посылать меня из интерната в интернат, видите ли. А могилы моих родителей… – я сглотнул. – Они находятся на том же кладбище, что и дедушки с бабушкой. Рядом с ними.
Элен снова обернулась к монитору, и маленькая стрелка мышки, направляемая ее нервозными движениями, побежала по списку имен. Вверх, потом снова вниз, кликнула по именам моих родителей, ее, а потом нашла имена родителей Юдифи, по которым она тоже кликнула, чтобы пробежать содержание сообщений о них с непроницаемым, отстраненным лицом.
– Все без исключения наши родители, дедушки и бабушки выставлены в Исследовательской коллекции № 1, – горько прошептала она, наконец. – По крайней мере, их мозг. Все они имели опухоли в лобных долях.
– Я так и знал, что всем вам нельзя доверять.
Элен, Юдифь и я испуганно и совершенно синхронно посмотрели сначала друг на друга, а потом обернулись в том направлении, откуда прозвучали насмешливые слова. В дверном проеме между хранилищем документов и исследовательской коллекцией появился Карл, который целился в нас из револьвера, снятого с предохранителя. В его глазах сверкало безумие. Мы с Юдифью обменялись напряженными, нервными взглядами. Никто из нас не слышал, как приблизился хозяин гостиницы, должно быть, он прошмыгнул через зал на цыпочках.
– Вы забрали золото и оборудовали здесь в крепости эту лабораторию Франкенштейна, – толстый престарелый хиппи сделал шаг нам навстречу, угрожая револьвером, гневно тыча им в нас. – Вы присвоили себе мое золото!
– Ты ошибаешься, – сказала Юдифь, пытаясь успокоить его, и мужественно шагнула навстречу Карлу, хотя страх явно читался на ее лице. Я испуганно протянул свою руку к ее предплечью, чтобы остановить ее. Может быть, Карл был прав, когда говорил, что все мы, каждый по‑своему, в эти часы и в этом ужасном месте были неблагонадежны, но он также потерял всякие остатки здравого рассудка, что можно было понять не столько из его слов, сколько из того блеска безумия и ненависти, который сверкал в его выцветших за долгие годы злоупотребления алкоголем глазах. Он был безумен и держал в руках готовый выстрелить револьвер тридцать восьмого калибра. В эти секунды он был для нас опаснее, чем те безумцы, которые создали эту жуткую лабораторию в этом подземелье. Я не хотел, чтобы Юдифь подвергала себя опасности, но в тот момент, когда я схватил ее за руку, она отцепила мои пальцы и снова сделала еще один шаг по направлению к Карлу.
– Здесь никогда не было золота. Здесь, в крепости, все это время проводились исследования, – говорила она, стараясь соблюдать спокойствие, глядя на своего сгорающего от ненависти оппонента.
– А откуда эти дорогущие приборы? – с сердитым сопением продолжал Карл, подозрительно тряся головой. – Я больше не позволю вам себя забалтывать! – ворчал он, а краска гнева, покрывавшая его лоб, его щеки и переносицу, становилась все темнее и темнее и наконец стала почти фиолетовой. Один сосуд на переносице набух, и его стало хорошо видно, маленькие капельки пота выступили у него на висках и у крыльев носа. На какое‑то мгновение мне показалось, что его сердце перекачало всю кровь, которая есть у него в организме, к голове и она вот‑вот взорвется. Никогда в жизни я не видел взрослого человека в таком неистовом возбуждении. Карл выглядел как новорожденный, который уже несколько часов, изнемогая от голода и страха, призывает криком свою мать. – Я отлично понимаю, что я вижу! Это все должно стоить миллионы! И все это оплачено моими сокровищами, которые должны принадлежать моей семье! – кричал хозяин гостиницы, и его пальцы так крепко сжали рукоять пистолета, что я затаил дыхание, так как просто боялся, что от напряжения он может неконтролируемо нажать на спусковой крючок и убить того, кто в данный момент окажется под его дулом. – Но больше вы ничего не получите! – воскликнул, наконец, Карл и с безумной решительностью прицелился прямо в лоб Юдифи.
Я не сомневался, что он ее убьет. Я не допущу этого, ни за что на свете я не позволю, чтобы с ней что‑то случилось, чтобы она погибла, даже ценой своей собственной жизни. С отчаянным криком я подпрыгнул, сильным движением руки отшвырнул Юдифь в сторону и сразу же набросился на хозяина гостиницы, чтобы вырвать у него оружие.
Я не достал до него. Раздался громкий звук, и уже когда пуля вошла в мое плечо, мощный удар выстрела остановил мое движение и отбросил меня назад на набитые до отказа стеллажи, я услышал звук выстрела как будто из параллельного мира, к которому я в это мгновение уже не принадлежал. Образ Карла расплылся перед моими глазами. Как сквозь пелену я видел, как Элен и Юдифь одновременно наклонились надо мной и начали ощупывать мою голову, мои плечи, мое лицо. Я видел, как Карл медленно опустил оружие и как несколько одетых в белые лабораторные халаты мужчин высокого роста появились в дверном проеме позади Карла. Я не чувствовал ни страха, ни раздражения при появлении посторонних. Кровь брызгала тонкой струйкой в моем поле зрения, брызгала в ритме моего пульса в высоту, как лава, предвещающая извержение вулкана на вершине горы. Я не чувствовал боли. Я вообще не чувствовал своего тела. Я умирал?
– Должно быть, повреждена артерия, – услышал я чужой голос, который пробился ко мне сквозь надвигающийся обморок.
– Нужно остановить кровотечение. – Я узнал Элен только по ее рыжим волосам, кончики которых щекотали мне лицо когда она наклонилась над моей грудью и начала колдовать где‑то рядом с головой, наверное, с плечом.
Холод был первым, что я почувствовал после того, как упал на пол. Холод, который, начиная с кончиков пальцев ног, начал со скоростью ветра распространяться по ногам, нижней части тела, лицу и рукам, пока не дошел до кончиков пальцев рук, превратив в лед каждую частичку моего тела. Но это чувство не было неприятным или пугающим, потому что с собой оно принесло спокойную уверенность в том, что скоро все кончится. Приятная усталость пеленой окутала мое сознание. Я закрыл глаза.

РАССВЕТ

На этот раз это был не сон. Конечно, нет, ведь я умер, думал я. Приятная темнота легкой пеленой заволокла мое сознание, глубоко проникла в мозг и начала нежно ласкать душу, погруженную в приятную пассивность. Я проиграл, но я наслаждался своим поражением всей душой. Как говорится, живем один только раз, и это заставляет большинство людей ожесточенно цепляться за жизнь до самого конца, и в этом я не был исключением. Но когда ты всего лишь живешь, это вовсе не означает, что то, за что ты цепляешься любой ценой, это нечто обязательно прекрасное и ценное – в конце концов, каждый знает, что такое рвать зубы мудрости…
Я заметил, что способен мыслить невероятно ясно и даже саркастически, этот факт обеспокоил меня, однако он еще полностью не сорвал с меня бархатное покрывало, но что‑то изменилось. Что‑то покоробило меня в этом. Должно быть, я еще не настолько мертв, как я полагал. То, что в моей голове возникло это сравнение, вызвавшее неприятные и неподобающие воспоминания, укрепило мои подозрения. Вероятно, во мне еще теплилась жизнь, так как очень живо, будто бы прямо перед глазами, в моем сознании возникло воспоминание о холодном неоновом свете, льющемся тремя лучами из круглой белой оправы прямо над моим лицом. Я ощутил горький, какой‑то ржавый привкус во рту и даже услышал слова стоматолога и его ассистентки, как будто я снова лежал на белом стоматологическом кресле. Я не мог разобрать, что они говорили.
Я осторожно приоткрыл веки, и сквозь маленькие щелочки меня ослепил яркий белый свет круглой операционной лампы, которая действительно светила прямо над моей головой. Я не умер, констатировал я со смесью огорчения и необъяснимого облегчения. Но и не жив, во всяком случае, не совсем жив. Мои конечности были тяжелыми, онемевшими, и как раз в этот момент кончики пальцев моих рук и ног начали чесаться. Я лежал не в стоматологическом кресле, а на чем‑то гладком, металлическом, к чему прилипала моя влажная кожа, как будто на ней было множество липких пальчиков, похожих на лапки геккона.
– Он проснулся, – словно издалека донесся до моего уха мужской голос.
Я хотел повернуть голову в том направлении, откуда раздался голос, но у меня не получилось. Голова моя была словно налита свинцом, да еще прикреплена толстыми заклепками к столу, на котором я лежал.
– Этого не может быть, – ответил кто‑то, кто стоял, по‑видимому, прямо позади меня. – Этой дозой можно свалить слона.
– Увеличь дозу! – снова первый голос. Он звучал слегка смущенно, но очень решительно.
– Но это…
– Никаких дискуссий! – смущение сменилось повелительным, не допускающим ни малейших возражений тоном, и второй голос уже не пытался пускаться в какие‑либо возражения. Вместо этого я заметил, как кто‑то начал что‑то делать возле моей левой руки. Я все еще не мог двигаться, но с большим напряжением мне удалось немного скосить глаза налево и, хотя у меня расплывалось в глазах, мне удалось увидеть, что произошло. Стройная фигура в зеленом операционном халате стояла возле меня и производила какие‑то манипуляции на сгибе моего локтя. Другая фигура в таком же, только заляпанном кровью халате и резиновых перчатках держала между пальцев скальпель. Внезапно у меня во рту исчез привкус ржавчины и пересохло.
– Сердце! – воскликнул кто‑то.
Это был женский голос. Элен? Не уверен.
– Мы теряем его! – прошептала она.
Короткий, сильный трепет пробежал по всему моему телу, потом у меня в груди словно что‑то взорвалось, разрывая сердце на миллионы крошечных осколков. Я почувствовал, как по лицу заструился холодный пот. Где я? И что со мной происходит?
Я чувствовал, как во мне зреет паника. Полный ужасных подозрений, я лихорадочно оглядывал лица, окружившие меня, спрятанные под медицинскими масками.
Выстрел!.. Вдруг ко мне вернулись воспоминания последних секунд до потери сознания, которую я принял за смерть. Карл стрелял в меня. Неужто толстяк попал? Нет, это совершенно исключено. Только не Карл! На это он не способен. Он слишком глуп для этого, кроме того, его толстые, мясистые пальцы просто не способны ловко и с достаточной силой надавить на спусковой крючок. Должно быть, это был сон – но того особенно скверного сорта, что нацелился на мое чувство собственного достоинства и мое эго. Нет, это точно. Карл никак не мог меня подстрелить.
Тогда что же случилось?
– Посмотрите, он улыбается, – снова раздался женский голос.
Она говорит обо мне? Это невозможно. Я не улыбался. Даже если бы я захотел и была для этого причина, я бы не смог. Я просто не мог контролировать мышцы лица.
– Он не в сознании, – сухо ответил голос, который не хотел, чтобы с ним дискутировали. – Иначе бы он не улыбался.
– Почему вы не удалили пулю? – спросила женщина, которую я принимал за Элен.
Нет, она говорит не обо мне. Я не улыбался, и никакая пуля в меня не попадала. Может быть, я почти умер, но это должна быть геройская смерть, а не такой бесславный уход. Может быть, еще кто‑то лежит позади меня? Может, я вырвал у хозяина гостиницы оружие и сам подстрелил его? Наверное, так и было. В конце концов, он прицелился в Юдифь – и я мог потерять всякий контроль над собой. Я отчаянно пытался припомнить все подробности.
– Нам нужно было только стабилизировать его, – ответил чужак, который якобы имел опыт по усыплению слона. – Вы же видели компьютерную томографию. Это чудо, что он вообще еще живет с такой опухолью. Но профессор хочет еще раз поговорить с ним. Мы просто должны продлить его жизнь на несколько часов. А все остальное – лишь напрасный труд.
Профессор, который хочет поговорить с Карлом? Это предвыборная акция в наркоманском притоне? Компьютерная томография? Этот хозяин гостиницы – сам одна огромная толстая опухоль, как можно было ее просветить?
Они говорят обо мне, черт бы их подрал! Это я от отчаяния предпочитал такие безумные мысли честному взгляду на очевидное. Хозяин гостиницы стрелял в меня, ранил меня, и вот я один в операционной, полной врачей и сестер, которые что‑то сделали со мной, я даже не хотел думать что. Я чувствовал себя как похищенный во сне инопланетянами, помещенный в летающую тарелку и использованный для исследований человеческой природы. Но, может быть, все это лишь дурной сон, может быть, в один прекрасный день я напишу об этом интересную книгу, если попытаюсь взглянуть в глаза реальности этого сна. И, прежде всего, я надеялся, что он скоро закончится.
Горький вкус у меня во рту усилился. Если бы я был способен на мимические движения, я бы состроил гримасу отвращения. Я почувствовал, как мои веки быстро становятся еще более тяжелыми, чем были раньше, и как те небольшие силы, которые я еще мог собрать, чтобы приоткрыть их, уходят.
Я скользнул из одного сна в другой.
Я стоял в начале туннеля, но я был не один. Рядом находилась Мириам. Изящная темноволосая девочка уперла кулачки в бока и смотрела на меня, качая головой.
– Ты не можешь пойти со мной, – сказала она, делая отрицательный жест рукой. Но мне хотелось пойти с ней, пройти по этому странному туннелю рядом с ней. Что бы ни ждало нас в конце его, хоть и самое ужасное, ничего не было хуже, чем остаться здесь в одиночестве. Без Мириам.
Мой взгляд скользнул мимо нее в темноту мрачного коридора, и картина перед моими глазами стала меняться. Черные каменные стены превратились в блестящий материал, стены сжались, и потолок как будто сжался. Когда я, испуганный, снова взглянул на Мириам, она тоже изменилась: она больше не стояла передо мной, а лежала в нескольких метрах от меня далеко внизу, и я сильно наклонился, чтобы как следует рассмотреть ее. Нежная кожа на ее лице была бледной, как у мертвеца, глаза ее были закрыты, а руки сложены на груди. Мириам лежала на дне могилы в открытом гробу. Вокруг могилы были разбросаны цветы. Несколько красных лепестков упали на ее нежное тело и казались капельками крови на белоснежном саване.
Я уже не был один рядом с ней. Мужчины и женщины в темных одеждах собрались вокруг могилы, отовсюду слышались приглушенные рыдания и тихие всхлипывания. Я почувствовал, что мои щеки и воротник темной рубашки, надетой на меня, влажные. Значит, я тоже плакал и, я заметил, что все еще плачу. Мне захотелось закричать, позвав ее по имени, прыгнуть к ней в могилу, прижаться к ней, и пусть крышка гроба закроет нас вместе. Я не хотел бороться с желанием последовать вслед за ней, быть погребенным вместе с ней этими чужими людьми, но какая‑то чужая сила подчинила себе мои члены и понесла далеко от этой могилы, на край траурной церемонии, где я стоял и ждал, когда пастор окончит свою речь.
Пастор?
Нет, мужчина, стоящий у края могилы, не был священником. Скорее, было впечатление, что он в чем‑то убеждает собравшихся гостей, нежели что он произносит скорбную, уважительную речь в память об умершем ребенке. Он был одет не в одеяние священника, а в дорогой костюм господина с достатком, и в голосе его не было скорби, а только намек на сострадание. И относилось оно скорее к нему самому, нежели к умершему ребенку или присутствующим. Я не разбирал его слов, но я ни разу не услышал, чтобы он назвал ее по имени. Мириам. Моя Мириам. Неужели она действительно мертва?
Нет! Она не должна была, не могла умереть! В отчаянии я оглядывал толпу скорбящих. Она должна быть где‑то здесь. Вот если бы она вышла из толпы, взяла меня за руку и прижалась ко мне! И только хорошие манеры, привитые нам нашими родителями, заставляли нас слушать речь этого человека, говорившего о ком‑то или о чем‑то, но только не о Мириам.
И действительно, в следующий момент в толпе слушателей, одетых в темное, образовался промежуток, когда они отошли на шаг в сторону. Но из него не вышла Мириам. Вместо этого по образовавшемуся проходу вперед выступила стройная, высокая фигура. Мужчина шел, высоко подняв голову. Я надеялся увидеть хотя бы тень боли на его лице. Это был не священник.
Это был профессор Зэнгер.
Он остановился прямо передо мной, протянул свою руку к моему плечу и улыбнулся скупой, неискренней улыбкой.
– Ты был при этом, – тихо сказал он, – но это не твоя вина. Ты все сделал правильно.
Потом он коротко кивнул мне, пошел дальше и оставил меня одного с моей болью, моей скорбью и муками совести, что я не имею права стоять здесь на краю могилы, в которой лежало мертвое тело Мириам.
Я воспринял физическую боль, которая пробудила меня ото сна, как облегчение, хотя спазм в моих мышцах, жжение в плече и боль в голове были достаточно сильными, чтобы я с мучительным стоном открыл глаза. Первое, на что я направил свой словно затуманенный взор, был я сам. Я лежал на твердых, обтянутых серой кожей носилках. Мою голову уложили на белую подушку, покрывала не было, я мерз в короткой, белоснежной сорочке, которая вместе с парой прозрачных чулок, достававших мне почти до бедер, составляла единственное мое одеяние.
Чулки от тромбоза? Первый и единственный раз, когда я просыпался в чулках от тромбоза, был, когда я отходил от наркоза после операции аппендицита в ужасном состоянии. Сейчас я чувствовал себя еще хуже.
Бесчисленные трубки и провода тянулись, словно ужасные червяки по голой коже моих рук, и пропадали под тонкой сорочкой где‑то на груди, где под тканью угадывались круглые присоски от аппарата ЭКГ, который где‑то поблизости гудел, контролируя мое сердцебиение. Из моего локтевого сгиба торчали трубочки, которые неприятно давили и, когда я напрягал мышцы, чтобы проверить, чувствую ли я еще их (или уже, так как я не знал, где кончается сон, а где начинается реальность), в этом месте неприятно щипало. Пластыри фиксировали иглы, которые были воткнуты глубоко под кожу.
Ногтями правой руки я попытался поскрести пластырь на левой руке и с сожалением констатировал, что я имею дело с одним из тех экземпляров, который непременно вырвет все волосы и еще верхние слои кожи, если попытаться его снять. Я все еще чувствовал себя очень слабым и усталым, и решил сначала попытаться сделать два‑три глубоких вдоха, прежде чем приступить к мучительной процедуре избавления от пластыря. Не считая ложа, на котором я находился, единственной мебелью, которая присутствовала в комнате, был современный, изящно отделанный, хромированный табурет. Кроме того, в помещении была куча пищащих и мигающих приборов, аппаратов и штатив, на котором были подвешены несколько прозрачных мешочков, из которых через тонкие трубочки в мое тело вливались какие‑то жидкости. В стену прямо передо мной были вмонтированы три плоских монитора, они были выключены. Единственным источником света была слабая зеленая лампа аварийного освещения, которая была расположена под вентиляционным окошком над дверью. Я даже немного удивился, что при таком слабом освещении мне удалось различить так много деталей.
Но, прежде всего, я удивился человеку, сидящему на маленьком хромированном табурете на колесиках, который находился между моим ложем и медицинскими приборами. Он сидел и смотрел на меня с улыбкой.
И, несмотря на то что мое сознание упрямо противилось восприятию информации, я сразу узнал, кто передо мной. Мужчина был стар, очень стар. Ему, должно быть, было далеко за девяносто. На загрубевшей коже его лица время оставило глубокие морщины, а щеки его вяло свисали вниз. Под желтоватыми, слезящимися глазами легли глубокие мешки, а рот скорее напоминал узкую морщинистую складку. Его уши казались непропорционально большими, я как‑то читал, что уши у людей растут в течение всей жизни. От волос осталось всего лишь несколько жидких седых прядей, которые в слабом свете отливали серебром.
Профессор Зэнгер выглядел очень старым, даже дряхлым. И все же осанка у него была прямая и гордая, а в его больных старческих глазах вместе с напускной отцовской заботой виден был незамутненный, острый ум.
– Профессор Зэнгер? – прошептал я. Мой голос прозвучал хрипло и я не узнал его, и это стоило мне огромных усилий. Во рту у меня было такое ощущение, как будто во сне там соскоблили всю слизистую оболочку и заменили ее тонкой наждачной бумагой. Может быть, так и было. Ведь я не знал, что со мной произошло. Я чувствовал, что меня как‑то неприятно использовали, будто бы прямо изнасиловали.
Растрескавшиеся, тонкие губы старика расплылись в улыбке.
– Наконец‑то! – сказал он. – Ты должен извинить меня. Мои глаза… – он показал рукой на тусклый свет аварийной лампочки. – Они болят даже от самого слабого освещения, – продолжал он говорить почти извиняющимся тоном, запустил руку в нагрудный карман своего белого халата и достал оттуда солнечные очки в стиле семидесятых годов и надел их на себя. И хотя теперь я не мог видеть его глаз, я чувствовал, что он пристально смотрит на меня.
– Меня бы огорчило, если бы ты не узнал меня, – произнес профессор. – Разумеется, это было очень давно, и расстались мы…
Я чувствовал пристальный взгляд, которым он пронзал меня сквозь темные стекла своих очков, сделав задумчивую паузу в своей речи.
– …не при самых приятных обстоятельствах, – наконец закончил он. – Но сегодня вечером ты доказал, что ты все еще образцовый ученик. Очень эффектно и… неожиданно. Но ты всегда отличался этим, Франк Горресберг. Делать то, чего никто не ждет.
С этими словами улыбка застыла на его губах, а один мускул на его левой щеке дрогнул, и вся щека задрожала.
– Подумать только, двенадцатилетний мальчишка, из‑за которого я был вынужден закрыть школу, – злобно продолжил он после небольшой паузы. – Было время, когда я предпочел бы увидеть тебя мертвым. Если бы ты не был самым одаренным из всех.
Он со вздохом помотал головой.
– Мы были так близки к нашей цели. Тебе нельзя было умирать, понимаешь? Ты был именно тем ребенком, какого хотел бы получить Гитлер, хоть ты и родился намного позже. Мальчик, с которого могла бы начаться новая эра.
Частенько бывает такое, что чувствуешь себя, как будто ты очутился в каком‑то дурном фильме. Но в данный момент это было не совсем подходящее объяснение для того, что во мне происходило. Я чувствовал себя так, как будто меня поместили в какой‑то нездоровый психологический триллер, в котором я поневоле играю роль главного героя, который должен спасти мир. Одновременно мне казалось, что меня разыгрывают. Что нужно Зэнгеру от меня? Что за сумасбродную игру он затеял? Да, я видел его на снимках, может быть, даже во сне, но это было все, что связывало нас друг с другом. Я не знал этого человека. Я никогда не был его учеником и никогда не мог бы им стать, поэтому я в последнюю очередь мог быть тем человеком, с которого могла бы начаться какая‑то там новая эра. Ну, разумеется, после Эда и Карла.
Я уставился на профессора со смешанными чувствами растерянности и сомнения, при этом я не был на сто процентов уверен, могу ли я доверять своему рассудку и тем более своим ощущениям, которые сообщали моему мозгу, что я, обвитый бесчисленным количеством трубочек и проводов, лежу в маленькой комнате в обществе почти столетнего человека, который только что попытался мне внушить, что от моей скромной особы может зависеть судьба человечества. Ребенок, появления которого так желал Гитлер? Старик, наверное, спятил. Уже не говоря о том факте, что ни один человек на земле не мог желать появления такого шалопая, как я (даже я сам, чего уж говорить о таком заядлом нацисте, как Гитлер), с таким характером, который даже сам с собой не мог ничего поделать, кроме как шляться туда‑сюда, даже не заботясь мыслью о том, где он будет работать завтра, пока у него еще есть что поесть на сегодня, я родился спустя тридцать лет после окончания войны. Вероятно, кроме тех видимых следов, которые оставило время на его лице, он имеет и еще какие‑то более существенные дефекты, иначе я не мог объяснить такой неадекватный бред.
Но совершенно трагическим образом подействовал на меня тот факт, что в его глазах, пока он не скрыл их под солнечными очками, не было ни малейшего намека на безумие, и то смущение, которое я ощутил в первое мгновение, сменилось чувством неуверенности и раздражения.
Старик молча смотрел на меня испытующим взглядом.
– Я знаю, что сейчас с тобой творится, – наконец сказал он с едва заметной улыбкой, когда понял, что я ничего не собираюсь отвечать. – Ты всегда был слишком эмоционален. Уже когда ты был ребенком, я мог читать твои мысли по лицу.
Поздравляю, подумал я про себя. Дай мне зеркало, и если у меня такая говорящая мимика, может, тогда и я лучше пойму себя…
– Это был твой самый большой недостаток, – качая головой, продолжал Зэнгер, но как только включился один из мониторов на стене, замолчал.
Профессор оторвал свой взгляд от меня и привлек мое внимание к монитору, на котором в это мгновение появилось изображение запачканного кровавыми подтеками стального стола в операционном зале. В сопровождении двух медицинских сестер в зал вошла Элен. Как и я, она была одета всего лишь в операционную сорочку и пару чулок от тромбоза, которые на ее стройных ногах выглядели гораздо привлекательнее, чем на моих волосатых, костлявых конечностях. Вслед за ней и медсестрами вошли несколько врачей и сестер в зеленых халатах, волосы их были аккуратно спрятаны под шапочками, а на лице у них были марлевые повязки. Элен о чем‑то говорила с одним из врачей, но я не слышал слов. Запись не сопровождалась передачей звука из операционной.
– Выдающаяся женщина, – тихо сказал Зэнгер таким тоном, как будто хотел уверить меня в своем искреннем восхищении. Ему это не удалось. – И писаная красавица, не так ли? – сказал он. – И красота неподдельная. И в таком отчаянии…
Старый профессор улыбнулся.
– Она хорошо знает, что с ней, – проговорил он. – И все‑таки не хочет медлить ни одного дня. Она сама собирается это сделать…
Старик покачал головой.
– Поистине очаровательная женщина. Мне очень интересно, выдержит ли она это.
Я чуть было не спросил, что он имеет в виду, что должна выдержать или не выдержать Элен. Но я сдержался, так как быстро понял, что профессор Зэнгер именно этого от меня и ждет. Зэнгер специально старался обходиться туманными намеками и недоговоренностями, чтобы добиться того, чтобы я начал задавать вопросы, чтобы поставить меня в роль униженного просителя, хоть и просителя всего лишь ответов, но я не хотел ему в этом подыгрывать. Это не самый лучший способ продемонстрировать свое превосходство.
Мог ли я переменить тактику? Кажется, Элен была права, когда утверждала, что все мы были частью какого‑то эксперимента. Но то, как прошла эта ночь, явно показывало, что этот эксперимент, каким бы он ни был, явно вырвался из‑под контроля. Все убитые – это не могло быть запланировано Зэнгером. В этом не было смысла! Что он хотел этим сказать?
Я пытался напряженно припомнить, могло ли на самом деле быть так, что я уже однажды встречался с профессором в своем раннем детстве, но я обнаружил, что в моих воспоминаниях как будто возникла огромная дыра. И огромное количество дежавю, которые случались со мной нынче ночью… Это не могло быть просто совпадением. И разве раньше у меня не было странного безотчетного чувства, что какая‑то часть моего детства отсутствует в моих воспоминаниях? Не была ли это уже давнишняя уверенность, таившаяся в моем подсознании, что в моих воспоминаниях чего‑то не хватает? В некоторые моменты эти подозрения прорывались в мое сознание лишь для того, чтобы снова быть вытесненными, как только я начинал всерьез задумываться об этом.
Да, было время, о котором мне не удавалось вспомнить, отрезок, о котором я знал большей частью со слов моих родителей, но они так часто вспоминали об этом, что это уже стало как бы частью моих собственных воспоминаний. Я был в каком‑то интернате…
Но все же это был я, я сам! Я ненавидел дядюшку, который все время посылал меня из одного интерната в другой, за то, как он поступал со мной, но если быть честным перед самим собой, я должен признаться, что он лишь продолжал делать то, что делали со мной и мои родители, пока еще были живы. Я всю жизнь старался не думать об этом. Слишком рано я потерял их обоих, и все, что не соответствовало идеальному образу заботливых и любящих родителей, которые так рано и внезапно ушли из своей и моей жизни, я беспощадно вытеснял. Я предпочитал приукрашивать хорошие воспоминания, а плохие заштриховывать потемнее, чтобы ничего не было видно. Должно быть, они хотели мне лишь добра, когда посылали меня из одной престижной школы в другую, но я ненавидел их за это. Позже я старался больше не думать о том, что я вообще мог ненавидеть их за что‑либо. Покойных родителей не презирают. Их память чтят. Но как только я попытался удалить ту темную штриховку, которую я нанес на их дурные поступки, я почувствовал себя отринутым от них, как тогда, когда они еще были живы. Они ограничивались тем, что забирали меня на каникулы, и если повезет, на мои дни рождения. Когда других детей забирали на выходные, я оставался, как правило, в компании нескольких друзей по несчастью в интернате и собирался провести выходные либо за рассматриванием комиксов про Микки‑Мауса, которые они мне регулярно присылали, либо просто лежа на кровати и в полной апатии глядя в потолок, чувствуя себя ужасно ненужным и нелюбимым.
Да, мои родители были не идеальны, и детство мое было не таким, чтобы о нем хотелось часто вспоминать. Думаю, я посетил все закрытые интернаты в этой стране. Все, кроме интерната крепости Грайсфельден.
Я перевел взгляд на монитор, расположенный на противоположной стене, на котором был виден операционный зал. Элен расположилась на перепачканном кровью операционном столе. Я растерянно наблюдал, как медсестры прислонили к ее спине пластмассовую подставку, чтобы она могла сидеть на столе прямо. Довольно странная поза для операции, подумал я. Один из закутанных по самые уши врачей начал дико жестикулировать руками и что‑то оживленно говорить Элен, но она только отрицательно помотала головой. Одна из сестер принесла огромное, высотой почти с человеческий рост зеркало и поставила его перед операционным столом.
– Достойная восхищения женщина, – снова произнес Зэнгер и выпрямился на своих неверных ногах. – Думаю, что если бы она только могла, она бы и из головы себе вырезала опухоль сама. Но этого даже мы не можем. Так у нее по крайней мере есть чувство, что она сама несет за себя ответственность… Он со вздохом покачал головой и на прощание кивнул мне. – Мне хотелось бы быть поблизости, когда она лишится сил, – сказал он и направился к выходу. – Позже мы еще увидимся.
Я не стал смотреть вслед старику. Как зачарованный я наблюдал по монитору, что происходит в операционной. Элен сама себя уколола в живот длиннющим, с ладонь, шприцем, в котором, наверное, содержалось обезболивающее средство. Только теперь я понял, что имел в виду Зэнгер и что собиралась сделать молодая докторша: она действительно хотела оперировать себя сама!
С явно видимым, несмотря на закрытое лицо, отвращением одна из сестер в зеленом халате протянула Элен скальпель, который Элен приставила к своему обнаженному тем временем животу. Она сделала надрез, и мне стало дурно до тошноты. Я не хотел, не мог видеть, что она будет делать дальше, и закрыл глаза. Но даже простое представление того, как Элен оперирует сама себя, было едва ли легче перенести, чем наблюдать происходящее дальше, и словно в наказание за то, что я закрыл глаза, к изображению на картинке монитора прибавился еще и звук. Сначала раздался какой‑то электрический треск, а затем я услышал напряженный голос Элен.
– Я облитерирую мелкие кровотечения, – решила она.
В ужасе я снова посмотрел на монитор. Она действительно сделала это! Элен собственноручно надрезала себе живот примерно на десять сантиметров. Из зияющей раны сочилась густая кровь, а молодая докторша была бледная как мел. На лбу у нее выступил холодный пот, и я видел, как слегка дрожали ее руки. Но она не сдавалась, она не пыталась смотреть в сторону, а очень внимательно наблюдала за каждым своим движением, глядя в зеркало, которое стояло прямо перед ней.
– Пожалуйста, электрокоагулятор, – тихо сказала она.
Одна из закутанных фигур протянула ей какой‑то прибор, который выглядел как тонкий голубой карандаш. Из его заднего конца вел электрический провод, исчезавший где‑то за спинами докторов и медсестер. Рыжеволосая докторша провела этим карандашом по краям раны, и ей даже удалось на время этой процедуры полностью остановить дрожь в своих руках, но на ее лице были явственно написаны страх и ужас. Одна из сестер подошла к ней ближе и вытерла пот у нее со лба ватным тампоном. Качество изображения на мониторе, по которому я следил за происходящим, было исключительно великолепным. Я мог различить даже складочку напряжения, образовавшуюся на переносице Элен.
Докторша отложила странное устройство, которым она обработала края надреза, и взяла что‑то, что выглядело как гигантский пинцет. Она осторожно погрузила его глубоко в брюшную полость. Из громкоговорителя под монитором было слышно тяжелое дыхание. Перчатки телесного цвета, надетые на руки Элен, были темные от крови и неприятно контрастировали с почти белым цветом ее кожи. Она все еще манипулировала похожим на пинцет инструментом в огромной открытой ране, которую она сама разрезала скальпелем. Врачи и медсестры, полукругом обступившие ее, молча наблюдали за ее действиями.
Я не был уверен, удивляться ли ее мужеству и стойкости, или презирать ее за бессмысленное ухарство, с которым она, будучи опытным хирургом, решилась на подобную операцию на своем собственном теле. В любом случае мне было невыразимо дурно, и желудочный сок, поднявшийся по пищеводу, больно жег мое горло. Что, черт возьми, может заставить человека, хотя бы даже и медика, делать операцию у себя в животе? Неужели ее профессиональная гордость зашла так далеко, что она не могла никого другого подпустить к своему телу, или страх заставил ее поступить именно так? Или то, что я сейчас видел перед своими глазами на мониторе, было вариантом медицинского харакири? А может быть, все вообще по‑другому, и профессор Зэнгер что‑то с ней сделал? Может быть, он угрожал ей. Но если это так, то что могло быть настолько ужасным, чтобы она предпочла такую мученическую смерть, чем те последствия, которые ее ожидали?
– Пульс… – из громкоговорителя донесся тихий женский голос.
– Больше никаких болеутоляющих! – властно произнесла Элен, ни на секунду не отрывая своего внимания от того, что она делала со своим телом. – Я буду… – она остановилась. Видимо, она заметила, как малы ее силы, и решила не пускаться в дискуссии. Вместо этого она тихонько взмахнула рукой в направлении одной из медсестер. – Тампон, – слабым голосом приказала она.
Вместо ватного тампона стоящая ближе всей к ней помощница вытерла ей пот со лба ладонью. Да ватного тампона теперь и не хватило бы, чтобы вытереть весь пот, который потоком стекал со лба Элен, смешиваясь с кровью на ее руках.
– Сердцебиение слишком частое, – проговорил на этот раз уже мужской голос.
На лице Элен нервно дернулись мышцы. Она медленно достала инструмент из раны. Я не хотел туда смотреть. Я не мог требовать от себя рассматривать в деталях то, что Элен достала из своего тела, в конце концов, меня никто к этому не принуждал. Но ужас парализовал меня. Я не мог даже моргать, не говоря уже о том, чтобы отвернуться от монитора.
– Я уже… – нервно прошептала докторша еле слышно. Я видел, как задрожали ее руки. – Пожалуйста…
Вдруг этот пыточный инструмент вывалился у нее из рук, и она резко наклонилась вперед, почти падая с операционного стола. Две медсестры быстро подхватили ее за плечи и вернули ее в прямое положение.
– Она отключается! – услышал я женский крик. – Мы должны…
И тут изображение с монитора исчезло.
Несколько минут, которые показались мне часами, я в отчаянии сидел, уставясь в монитор, и ждал, с колотящимся сердцем, в страхе и напряжении, что то изображение, которое я недавно еще совсем не хотел бы видеть, появится снова, но этого не случилось. Через несколько мгновений даже мелькавшие на мониторе белые и черные точки исчезли и монитор погас. Единственное, что осталось, это мрачное незнание того, что произошло в последние секунды и что теперь делали с Элен.
В какую авантюру мы ввязались? Во что это нас втянули? Но чем бы это в данный момент ни было, это было не то, чем на первый взгляд казалось. Это была никакая не больница, и эти люди в стерильных зеленых халатах небыли обычными врачами. Ни в одной клинике мира, какой бы она ни была плохой и отсталой, не стали бы так просто взирать на такое ужасное, жуткое зрелище, стараясь ни при каких обстоятельствах не вмешиваться.
Я должен выбраться отсюда! Решительным рывком я попытался подняться, и это мне наполовину удалось. Я, наконец, должен сорвать эти кабели и трубочки, которые торчат во всех мыслимых и немыслимых местах моего тела! Я лихорадочно ощупывал свою руку, чтобы дотянуться до трубочки, подсоединенной к моему локтевому сгибу, маленькая противная зелененькая пластиковая штучка, крест‑накрест прикрепленная пластырем, чтобы игла не выскочила при движении руки. Рядом с трубочкой лежал тонкий провод, который также вел под белый пластырь, заканчиваясь возле крошечного чипа, который кончиком торчал из‑под пластыря. Несколько мгновений я раздумывал, что может измерять эта штуковина, но потом решил, что это не должно меня волновать. Важно было как можно скорее освободиться. Дрожащими от волнения пальцами я ощупал пластырь, но рывком отодрать мне его не удалось. Что это за жизнь, выругался я про себя. Изобретают, изобретают, дошли до того, что летают на Луну, посылают туда собак и обезьян, а додуматься до того, чтобы изобрести пластырь, который не сдирает кожу с человека, не могут!
Я чувствовал неприятное онемение в пальцах, как если бы мои руки крепко спали. Я почувствовал противный зуд в кончиках моих пальцев, а на лбу выступили капельки пота. Черт возьми, что же они со мной сделали? Не может быть, чтобы меня прошибло потом только от попытки отклеить пластырь!
Я в сомнении перевел свой взгляд на стойку с бутылочками для вливаний, которая находилась у моего изголовья. Они были наполнены прозрачными жидкостями, которые выглядели как вода. Физиологический раствор, питательные вещества, витамины, минералы и черт знает что еще намешано в эти бутылочки, чтобы вводить это с разной скоростью прямо в мои сосуды. Вряд ли что‑либо из этого было действительно важно. Я снова сосредоточился на пластыре, ругая себя, что я как полный идиот, которому нужна целая вечность, чтобы решиться дернуть за краешек и энергичным рывком сорвать пластырь.
В ту же самую секунду от целой батареи странных компьютеров и мониторов, которые до сих пор тихо стояли вокруг меня и монотонно гудели, выпуская из себя полосы бумаги, на которой записывались результаты измерений, раздалось бешеное пиканье. Тревога!
Я снова почувствовал горький привкус на языке, и у меня начался сильный озноб. Я увидел, как один из приборов, подключенный к трубочке, ведущей к моему телу, вдруг начал накачивать лекарство гораздо быстрее, и, несмотря на пелену, которая тут же окутала мое сознание, я успел подумать, что, должно быть, тревога автоматически повысила дозировку успокоительного, которая подавалась по этой трубочке. Вдруг мне показалось, что машины, мониторы, стены комнаты, весь остальной мир медленно отодвигаются от меня. Я погрузился в невидимую перину, все мои желания тут же куда‑то исчезли, и меня охватило чувство покоя, удовлетворения и приятной усталости. Я послушно опустился на подушку и закрыл глаза.
Когда я проснулся, я не имел ни малейшего представления о том, сколько я проспал. Я все еще находился в маленькой нежилой комнате, в которой я отключился, подключенный к бесчисленным капельницам и приборам, которая скорее была каютой на космическом корабле, нежели больничной палатой. В комнате не было окон, и я даже не мог отгадать по положению луны, окончилась ли ночь. Но не только этого я не мог понять. Могли пройти как минуты, так и часы или даже дни, мое чувство времени полностью отказало. Но в помещении не было темно, как я заметил, когда с невероятным трудом немного приподнял веки. Почти все мониторы, которые располагались на противоположной стене, были включены.
Мой взгляд упал на ближайший ко мне экран, на котором явно было не изображение, передаваемое камерой наблюдения, а видеозапись, качество которой говорило о том, что фильм был гораздо старше техники, на которой воспроизводился. Краски были блеклые, контуры нечеткие. Но, тем не менее, я различил, что дело происходит в движущемся автомобиле. На заднем сиденье джипа или микроавтобуса тесно друг к другу сидели дети: светловолосые мальчики и девочки в скаутской форме с нашивками на рукаве, они возбужденно ждали, когда закончится путешествие. Я узнал этих детей.
Это были Элен, Юдифь, Мария, Эд и Стефан.
Мое сердце на секунду замерло, но возбуждение, которое внезапно охватило меня, произошло не от того, что эти дети до мельчайших подробностей повторяли тех, кого я видел в своих снах. Это было совершенно невозможно, чтобы те представления, которые я получил от взрослых людей и которые во сне перевоплотились в их же детские образы, абсолютно безупречно совпали с реальностью, запечатленной когда‑то на любительской съемке, при том что этих людей я узнал всего несколько часов назад, а до этого не видел ни фото, ни тем более видеосъемки с их участием. И все‑таки мой ужас имел другую причину. Он исходил от фигуры хрупкого светловолосого мальчика, который сидел на заднем сиденье между Стефаном и Юдифью и в отличие от всех остальных не был охвачен радостным нетерпением, с лицом, лишенным выражения он смотрел мимо мальчика Стефана в окно джипа.
Этим мальчиком был я!
Это было абсолютно невозможно, но, тем не менее, я совершенно безошибочно узнал себя. Но как это могло быть? Я не видел этих пятерых никогда раньше, не говоря уже о том, чтобы посидеть с ними в одном автомобиле в далеком детстве! И никогда в жизни я не надевал эту противную скаутскую униформу!
Картинка на экране сменилась, и теперь на нем мелькали короткие отрывки с видами крепости, учебных и жилых комнат, крепостного двора, дороги, вот идут одинаково одетые ученики, гуськом пересекая двор…
Мне показалось, что я снова узнал себя среди этих детей. Но это было совершенно невозможно, черт подери! Я никогда не был в этом интернате и никогда не вступал в эти идиотские скаутские организации!
Вдруг моя усталость совершенно улетучилась. Я попытался припомнить, но ничего не получалось. В течение моего детства и юности я узнал много школ и много людей, может быть, даже слишком много. Но крепости Грайсфельдена среди моих воспоминаний не было. Эти видеозаписи должны быть частью какой‑то безумной игры, которую затеял Зэнгер. С современной техникой это не представляет никакой проблемы – вмонтировать какого‑либо нового человека в старые документальные съемки: Форрест Гамп – прекрасный пример этого.
Я перевел свой взгляд на другой монитор и снова узнал детей: Марию, Элен, Стефана, Юдифь и Эда. На этот раз меня там не было. Скаутская группа находилась в густом тенистом лесу и пробиралась сквозь густой кустарник прямой линией. Я видел, как Юдифь подняла руку и подозвала к себе Эда. Рядом с ней уже стояли Элен и Мария. Девочки держали друг друга за руки и казались такими серьезными, что мне с моей взрослой точки зрения показалось даже смешным – дети, которые любой ценой стараются не выглядеть как дети. Театр, да и только, – однако эта группа была лишена всякого намека на трогательность. Что бы ни замышляли эти дети, это не был бойкий, веселый детский хоровод. И подействовало это на меня как‑то… не знаю даже почему, но угрожающе…
Но вот к группе присоединился еще и Стефан, и три девочки приняли обоих мальчиков в свой круг у всех пятерых было напряженное, сосредоточенное выражение лица. Губы Юдифи медленно шевелились, казалось она очень серьезно произносила что‑то, что старалась выговаривать очень отчетливо. Остальные молча ее слушали. Мне захотелось, чтобы у этого фильма был звук. Мне хотелось знать, что там происходит и почему Зэнгер не вмонтировал меня и в этот отрывок фильма. Затем камера неожиданно дернулась, и я сделала заключение, что ошибся: я был там. Я стоял в безукоризненно чистой скаутской форме в стороне от основной группы. Я плотно сжал свои губы и выглядел каким‑то упрямым и при этом весьма решительным. Должно быть, фильм был снят на старую камеру, он не выглядел как видеофильм.
Я – во всяком случае, ребенок, который выглядел, как я, – стоял на выступе скалы, который находился на краю леса. Я начал осторожно карабкаться вниз, затем стал пробираться по лесу, который располагался внизу утеса. Здесь, внизу, лес был не густой, лишь разного роста тонкие, похожие на натыканные спички деревья, кроны которых почти не отбрасывали тени. Сухая листва и маленькие упавшие сучки хрустели под ногами мальчика, которым был я. Тут что‑то прыгнуло между стволами деревьев – олененок, который прятался лежа в траве, поэтому я его и не заметил. Зверь испуганно бросился бежать от меня прямо в лес, то и дело меняя направление. Он делал зигзаги, как убегающий кролик. Камера следила за ним, пока он не добежал до края леса.
Лес кончался у края золотисто‑желтого зернового поля. Тяжелый комбайн толстой полосой жал пшеницу.
Тут фильм обрывался и начиналась следующая сцена. Я увидел крупным планом режущий инструмент зерноуборочного комбайна, который убирал поле. Между огромными ножами комбайна висело изуродованное до неузнаваемости нежное тело олененка. Каким‑то чудом голова животного была совершенно не повреждена, так что труп глядел расширенными от ужаса глазами в объектив камеры, которая с каким‑то садистским удовольствием медленно фиксировала происшедшее. Потом оператор медленно заскользил камерой по раздробленным ногам и взрезанному брюху животного, как будто ему доставляло какое‑то особенное наслаждение зафиксировать это мрачное событие во всех деталях.
Я отвел взгляд в сторону. Я не мог больше смотреть на эти ужасные вещи. Но еще хуже было гнетущее воспоминание, которое пыталось всплыть на поверхность моего сознания, когда я смотрел этот ужасный отрывок, приступ дежавю, от которого никак нельзя было отмахнуться, просто отвернувшись от экрана. Эта съемка не была подделкой. Мне не хотелось в этом сознаваться, но глубоко внутри я осознавал это абсолютно четко. Перепачканные кровью ножи комбайна… Я пережил это, хотя мне так не хотелось об этом вспоминать, так не хотелось быть тем скаутом…
На мгновение я закрыл глаза и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, собрался с силами, чтобы заставить себя открыть глаза и снова повернуться к монитору, на котором все еще продолжался фильм.
Изображение погибшего окровавленного трупа исчезло. Вместо этого я увидел на экране, который все еще работал, скаутскую группу, которая, однако, была уже не в лесу, а переместилась в крепостной двор. Рядом с детьми был профессор Зэнгер. Он выглядел смешно в коротких штанах и рубашке со знаками отличия, но никто из детей не смеялся. И я тоже. Я стоял впереди трех девочек и двух мальчиков. Зэнгер подошел ко мне и прикрепил к моей чистой, свежевыглаженной рубашке великолепный аксельбант. Мне было стыдно смотреть, как этот ребенок, которым был я, сияет от гордости, получая награду из рук профессора, одетого в смешную детскую форму.
Тут к группе подошел еще один взрослый. Это дедушка Эда? Я не был уверен, но он был очень похож на того человека в эсэсовской форме, которого нам показывала Мария в толстой книге. Мужчина протянул мальчику Франку трофей.
Это была голова олененка, которого я спугнул и который попал прямо в ножи зерноуборочного комбайна. Но голова животного не была выделана как чучело и прикреплена к деревянной доске, как это часто можно видеть в охотничьих домиках, она была залита прозрачной жидкостью и помещена в стеклянный цилиндр для вечного хранения. Точно в таком же цилиндре, в каком сохранялся мозг моих бабушки и дедушки и моих родителей в этой бесчеловечной исследовательской коллекции под крепостью.
Эти видео должны быть фальшивкой, независимо от того, что кричало мое подсознание моему сознанию на смеси русского и китайского! Кто‑то с необычайной ловкостью смонтировал это видео, это просто не могло, не должно было быть правдой! Созерцание этих сцен было даже для меня, взрослого человека, на грани переносимого. И если этот фильм действительно предназначался для того, чтобы доказать мне, что я уже однажды был в крепости Грайсфельдена, я не хотел представлять себе, что там со мной такое сделали, что мое травмированное сознание вытеснило даже всякий намек на воспоминание об этом в дальний уголок моего подсознания!
Я закрыл глаза и решил умереть. Лучше я буду ждать смерти, чем посмотрю хоть кадр из этих жутких фильмов. Я отказываюсь жить и буду ждать конца! Ничто не может быть более жестоким, чем та действительность, в которой я очутился. Вдруг открылась дверь, и по дуновению воздуха я понял, что кто‑то сел на табуретку возле моей постели. На своем лице я ощутил чье‑то теплое дыхание: кто‑то смотрел на меня с самого близкого расстояния. Но я не открывал глаз. Я больше вообще не хотел ничего видеть, ничего больше слышать, чувствовать, никогда!
– Господин Горресберг! – проговорил тихий голос возле моего уха. Голос был мне знаком, но я не помнил, откуда. Да это и не важно. Я ждал только смерти. – По графику вашего мозга я могу судить, что вы уже не спите, – сказал мужчина. – Поговорите со мной.
Я молчал и не смотрел на него. Несколько мгновений я пытался задержать дыхание, надеясь, что мне удастся задохнуться, но быстро убедился, что я не могу достаточно долго задерживать дыхание даже для того, чтобы потерять сознание.
– Вы не находите, что ваше поведение слишком детское? – спросил голос, звучание которого было мне странно знакомо, помолчав некоторое время. – Это не соответствует вашему характеру.
– Тогда вы знаете мой характер лучше, чем я. – Меня так рассердило замечание мужчины, что я от злости тут же забыл и свое упрямство, и решение умереть и ответил ему.
– Ну разумеется, – раздалось легкое причмокивание. На мое лицо и шею брызнули крошечные капельки слюны. Кто бы ни сидел рядом со мной, он должен быть довольно старым, либо носить вставную челюсть, либо и то, и другое. – На расстоянии вещи видишь отчетливее, нежели если быть полностью погружен в них, – философствовал непрошеный гость возле моей постели.
– Чего вы от меня хотите? – раздраженно спросил я, еще плотнее зажмурив глаза.
– Я здесь, чтобы зафиксировать вашу последнюю волю, – ответил мне человек спокойным голосом.
Я позабыл о своем упрямстве, открыл глаза и уставился на говорившего. Кто‑то включил лампу дневного света под потолком, и в первые мгновения я не видел ничего, кроме пестрых точек и линий, которые плясали перед моими глазами, но вскоре из этого хаоса формы и красок выступил серый призрак. На стуле возле моего ложа сидела, ссутулившись, худая фигура: Фридрих фон Тун, седой адвокат, который пригласил нас в крепость. Он казался слегка запыленным. Безобидный старый человек, услужливые манеры которого и открытая улыбка должны были производить впечатление очень дружелюбное, почти отеческое. Такого старичка можно встретить, откинувшимся на спинку деревянной парковой скамейки светлым летним днем. Я мог легко представить, как он любуется, глядя, как играет его внук, полный гордости, мудрости и невозмутимого покоя, совершенно безопасный и не страшный.
Но здесь был не парк и не детская площадка, а старик сидел не на скамейке, а на хромированном табурете рядом с моим ложем в этой странной больничной палате. И каким бы безобидным он ни казался, он был неизбежно втянут в смертельные махинации профессора Зэнгера.
Старик со вздохом наклонился вперед и взял портфель с документами, который стоял на полу рядом со стулом. Он был из потрепанной коричневой кожи, обитой латунью, и наводил на мысль, что он в том же возрасте, что и его седой обладатель. Дрожащими пальцами старик деловито отпер все замочки и достал из портфеля серый блокнот, затем отставил портфель на пол и достал из нагрудного кармана жакета зеленый карандаш. Я не смог подавить стон, когда увидел черную жилетку с золотой цепочкой, которая свисала на живот старика. Фон Тун был своеобразным живым анахронизмом. Его одежда, его обходительные манеры, все в нем наводило на мысль, как будто он по недоразумению оказался не в своем столетии. Из обветренных высохших губ старика высунулся розовый кончик языка и лизнул кончик карандаша. Затем адвокат выжидающе воззрился на меня.
– А я мог бы быть уже так далеко… – бесцветным голосом промолвил он.
– Думаете, и я тоже мог бы быть далеко? – в моем голосе послышался откровенный сарказм. Мое недавнее желание умереть, словно жалкий пес, поскуливая, забилось в дальний уголок моей личности – слишком силен был протест, который вызвал во мне этот старик своими словами. – Вы считаете, что мне уже пора на тот свет? – язвительно спросил я. – Зачем же тогда все эти машины, если со мной все равно покончено? Зачем все эти усилия?
– Потому что вы нам интересны, – ответил адвокат, и напрасно я старался нащупать хоть тень иронии в его словах. – Профессор Зэнгер придает очень большое значение тому, чтобы за вами ухаживали как можно лучше.
Я улыбнулся и приложил все усилия, чтобы мой цинизм не перешел в истерическое хихиканье.
– И вот он посылает ко мне адвоката, который должен записать мою последнюю волю. Что за безумие!
Старик тихонько кашлянул.
– Господин Горресберг, в последнее время у вас часто головные боли? – спросил он.
Я шумно сглотнул. В одно мгновение схлынул весь мой цинизм, которым я пытался защититься. Я растерянно смотрел на фон Туна и молчал. Что известно этому старику?
Черт возьми, я не должен сейчас показывать свою слабость! Я не дам себя запугать этому трясущемуся старику, который стоит уже одной ногой в могиле, говорил я про себя. Это неслыханная дерзость, посылать ко мне такого человека, чтобы именно он выслушал мою последнюю волю! Может быть, Зэнгер прячется где‑то в соседних комнатах, сидя перед монитором, и регистрирует мою реакцию на каждое слово с садистским удовлетворением или, как минимум, с псевдонаучным интересом.
– А с вами в последнее время не было никакого несчастного случая, при котором человек в таком возрасте, как вы, мог бы переломать себе все кости? – спросил я, когда мне удалось преодолеть свою растерянность, вместо ответа.
Адвокат мечтательно улыбнулся.
– Я бы стал говорить не о несчастном случае, а всего лишь о запланированном отступлении, – невозмутимо ответил он. – Но в одном пункте вы правы, господин Горресберг: мужчины в моем возрасте должны воздерживаться от таких приключений. Прыгать в шахту, где подвешена воздушная подушка… – Несколько мгновений фон Тун словно смотрел сквозь меня вдаль, как будто рассматривал что‑то очень далекое позади меня, где‑то в прошлом. На его старческие губы легла меланхолическая складка. – Я всегда был склонен к трюкам, – наконец сказал он несколько мечтательным голосом. – У меня уже была адвокатская лицензия, когда я добровольно поступил в парашютисты. В те времена туда не каждого принимали… – Адвокат тихо улыбнулся своим мыслям. – Англичане во время войны называли нас зелеными бесами. Мы страшно гордились своим прозвищем.
Розовый кончик языка снова облизнул темно‑зеленый карандаш. Затем он снова взглянул на меня, и улыбка исчезла с его лица.
– Но вернемся к вам, господин Горресберг. Профессор Зэнгер заверил меня, что при самом благоприятном прогнозе вы проживете еще три дня. И он опасается, что в скором времени вы будете уже не в состоянии внятно выражаться.
Я изо всех сил старался не верить ни единому слову старика, хоть он говорил совершенно серьезно и не выдал себя ни одним мускулом. И, тем не менее, мой желудок в это мгновение сжался в маленький колючий комок, который больно надавил на остальные внутренности. Конечно, жуткий эксперимент, который вынуждена была провести над собой Элен, наводил меня на самые мрачные подозрения. Но теперь это были уже не подозрения, а предчувствия того, что со мной должно было произойти.
– Вам еще никто не говорил, как вы больны? – спросил адвокат, который внимательно следил за изменяющейся мимикой моего лица. Он действительно выглядел несколько озадаченным, когда спрашивал это.
– Меня хотят убить? – спросил я. – Так же, как и остальных?
Фон Тун возмущенно посмотрел на меня. Он поджал губы, опять издав при этом чмокающий звук и обрызгав меня мельчайшими капельками слюны.
– Ну нет, только не вас господин Горресберг, – наконец ответил старик. – Вы же знаете, что вы всегда были любимцем профессора.
Ледяной пот катился по моей спине. Я никак не мог решить, что напугало меня больше: тот факт, что старый адвокат вел себя так, будто профессор Зэнгер действительно знает меня достаточно давно, хотя я по‑прежнему при всем старании никак не мог вспомнить, чтобы я когда‑либо встречался с профессором, или то обстоятельство, что этот старик, производящий впечатление безобидного, смущенного дедушки, не делал ни малейшей попытки отрицать, что седой ученый имеет отношение к убийствам.
– У вас часто в последнее время бывали головные боли? – адвокат повторил вопрос, который я и в этот раз оставил без ответа. На этот раз в его тоне я услышал что‑то затаенное. Старик вовсе не ожидал ответа, он знал его. Я ясно это чувствовал. Глаза фон Туна внимательно изучали меня, не упуская ни малейшей детали, и в этот момент я почувствовал себя обвиняемым, который должен сейчас держать ответ перед прокурором, ответ на самые коварные вопросы. Наверное, именно это и было у неги на уме. Десятилетиями он накапливал такой опыт в судебных заседаниях.
– Что вам известно об этом, господин фон Тун? – спросил я.
– Я видел снимки, – спокойно ответил старик.
Вдруг у меня снова появилось странное чувство, будто у меня в голове что‑то шевелится, что‑то, чего не должно там быть, что появилось у меня во лбу без моего разрешения. Я вспомнил об исследовательской коллекции, о препаратах мозга в стеклянных цилиндрах. «Стоп, – сказал я сам себе. – Я не должен позволить этому дряхлому старику свести меня с ума. Ничего там не было. Это чувство всего лишь чистая фантазия, реакция на рассказ этого тощего старика, который даже не может следить за своим ртом и все время брызжет на меня слюной. Его слова просто подхлестнули мою фантазию, которая и так нынче ночью довольно часто выходила из‑под контроля. Слишком многие вещи я так живо представлял себе, что граница иллюзии и реальности почти стерлась в моем сознании. Я не дам ввести себя в заблуждение».
– Что за снимки? – спросил я, не будучи уверен в том, что я вообще хотел бы услышать ответ на этот вопрос. Случайно ли я сам находился в этот момент в комнате, которая, по‑видимому, представляла собой помещение для наблюдений и использовалась сейчас как нечто между тюремной камерой и больничной палатой? Разве я сам не видел прямо отсюда, как Элен собственноручно разрезала себе живот, в то время как целая толпа врачей и сестер спокойно взирала на это? Я даже не мог знать, что они сотворили со мной, когда я спал. И кто при этом наблюдал за происходящим.
– Я не очень хорошо разбираюсь в таких вещах, господин Горресберг, – уклончиво ответил адвокат. – Вам лучше спросить об этом профессора. Вам сделали какую‑то яморографию, или что‑то… – Фон Тун поджал губы и сделал такое лицо, как будто надкусил кислое яблоко. – Эта медицинская китайская грамота, я ничего не могу запомнить. А я ведь окончил гуманитарную гимназию. В то время было принято изучать латынь и древнегреческий, – проговорил он извиняющимся тоном. – Но теперь моя память как решето. Я просто не могу запоминать эти новые иностранные слова. А ведь я читал в подлиннике и переводил Гомера, которого я…
– ЯМР‑томографию, – перебил я старика, прежде чем он перешел к доказательствам и начал читать древнегреческие вирши. – Это термин, который вы не могли припомнить?
– Да‑да, именно, – фон Тун выглядел немного смущенным. – Да, именно это исследование проводили с вашей головой. Сначала перед, а потом после операции из‑за огнестрельного ранения. У вас в мозгу большая опухоль. Злокачественная опухоль. На снимках видно, как она увеличилась всего за два часа, пока вас оперировали. Это как полип, который запускает свои щупальца все глубже и глубже в ваш мозг.
Или как чужак, пронеслось у меня в голове. Чужак, который время от времени скребется в моем мозгу, вгрызаясь в мое сознание, который не только царапает поверхность моего характера, но с наслаждением прогрызает в нем все более и более крупные дыры, а когда они снова затягиваются, там остаются ужасные грубые рубцы. Непрошеный гость в моей голове, пожирающий извилины моего мозга, который растет с огромной скоростью и все сильнее, все больнее давит на мою черепную коробку, заставляя меня снова и снова терять сознание.
Старик не лгал. Он только сказал о том, что видел и слышал, и это было убедительно. Зэнгер послал его, чтобы он составил мое завещание, и это не шутки. Должно быть, он действительно в эти мгновения наблюдает за мной, следит с каким‑то извращенным любопытством за моим выражением лица, за каждым моим словом. Ему любопытно, как я умру.
Еще несколько минут назад я призывал к себе смерть. И вдруг я почувствовал огромное желание жить, жить долго, очень долго. Я хочу состариться, хочу стать таким же глубоким стариком, как Зэнгер и фон Тун. Зэнгер заслужил раннюю и мучительную смерть, но не я! Я никому не причинил зла, я всегда был скромным человеком, одиночкой, который не исполнял никакого особого предназначения, да и не претендовал ни на что. Мне хотелось жить, и я хотел измениться. Я хотел вернуться в Штаты вместе с Юдифью, жениться на ней и завести семью, быть важным, быть нужным, любить и быть любимым. Вдруг у меня появилось чертовски много планов, мне пришли на ум страшно важные вещи, которые мне хотелось бы иметь в своей жизни!
Но я знал, что умираю. Это было несправедливо, совершенно несправедливо, но фон Тун говорил правду, я умру. Раньше него и раньше Клауса Зэнгера, этого кровопийцы, который заслужил тысячу смертей. Моя покорность превратилась в злость, а мои растерянность и отчаяние – в упрямую жажду жизни. Так я должен назвать наследника? Не так‑то много было у меня имущества, но для тех вещей, которые у меня были, для мебели, договора аренды, моего музыкального центра, моей коллекции пластинок и небольшой суммы денег на счете я должен был определить кого‑то, кому я мог бы это завещать.
Но кого?
Я вспомнил о том, как я исподтишка посмеивался над Карлом, который мог спокойно не открывать свое заведение в течение нескольких дней, все равно никто бы не спохватился. Цербер, статист нашего времени, толстый трактирщик, никому не нужный в целом мире. А кто же я?
Я такой же лишний в нашем мире. Я всегда старался прилагать все усилия, чтобы не чувствовать себя одиноким. Моя гордость этого не допускала. Я всегда стремился к тому, чтобы рассматривать одиночество как свободу, свободу как счастье. А на самом деле это был глубоко укорененный страх отвержения и разочарования, который заставлял меня бежать в одиночество от любого намека на какую‑то связь. Я всегда был всего лишь трусом. Я всегда убегал даже от себя самого.
– Ну? – снова спросил фон Тун с легким нетерпением в голосе.
– Я… я назову наследника, – ответил я и взглянул мимо старика в пустоту. Мониторы были выключены. Фон Тун еще раз облизнул грифель карандаша, поправил блокнот и уставился на меня, готовый писать под диктовку.
Отлично, у меня не было никого, для кого я был бы важен. А был ли человек, который бы для меня что‑нибудь значил?
В прошедшие годы я жил как перекати‑поле, как бродяга. Неутомимый, наполненный постоянным беспокойством, я кочевал, я не мог задержаться на одном месте более чем на несколько месяцев, максимум на полгода. У меня никогда не было потребности пустить корни, я прямо‑таки боялся успокоиться, угомониться, сблизиться с окружающими людьми и пустить кого‑то за свой фасад. Это было бегство, которое продолжалось всю мою жизнь, бегство от отношений, от доверия, от себя самого – возможно, от чего‑то, что пряталось глубоко во мне и не поддавалось воспоминаниям. Если это было так, то это бегство закончилось здесь и сейчас. Этот зловещий профессор Зэнгер, любимым учеником которого якобы был я, настиг меня.
Во всяком случае, не было никаких родственников, которые будут сожалеть о моем отсутствии, если я умру в этой клинике (или чем это еще является!). Мои дружеские связи были лишь поверхностными приятельскими отношениями, это были лишь хорошие знакомые, люди, с которыми я несколько раз случайно встретился на каких‑нибудь праздниках, чтобы потом снова расстаться с ними и потерять связь.
А что Юдифь? Этой ночью она встретилась мне, и это было какое‑то озарение, я нуждался в ней и впервые не страдал от ощущения, что во мне нуждаются. Но если быть честным с самим собой, то я должен был сознаться, что я ее на самом деле совершенно не знал. Я даже не знал ее полного имени!
Может быть, Сильвия? Ведь она действительно меня любила. Наши отношения были односторонними, да к тому же и краткосрочными. У Сильвии были отношения со мной, а я противился этому. Она была красивой, сексуально привлекательной и имела в отношении меня честные намерения, и это я всегда знал. Но именно это и заставляло меня постоянно сторониться ее, стремиться в другой город, другую культуру. Я боялся, что, если я не буду постоянно отрываться от нее, я полюблю ее. Я слишком боялся задохнуться в ее безграничном доверии, которое она постоянно на меня изливала. Я не хотел себя эмоционально связывать, особенно с ней. Я точно знал, что она ищет меня после того, как я просто сбежал, не сказав ни слова, не оставив даже короткой прощальной записки. При том минимуме имущества, которым я обладал, я мог собраться в путь и сняться с якоря в любой момент дня и ночи, вовсе не попрощавшись. Другая страна, другой город, другой бар, где меня обслужат, новые мимолетные друзья. Да, Сильвия действительно что‑то значила для меня. У меня было такое чувство, что где бы я ни был, это было недостаточно далеко от нее. Я не хотел быть нужным, не хотел брать на себя ту ответственность, которую мне пришлось бы на себя взять, если бы я был с ней достаточно долго, чтобы влюбиться в нее. И теперь я знал, что мое решение оставить ее было правильным, с горечью думал я. Я таким образом мог уберечь ее от переживаний по поводу моей смерти. Должно быть, она ненавидела меня, но это было даже хорошо и правильно, учитывая обстоятельства. Ей будет легче, когда она услышит, что я оставил ей немного денег в наследство.
– Сильвия Штейн, – устало вымолвил я. – Она должна быть моей наследницей.
Карандаш адвоката заскрежетал по серой бумаге.
– Экзотическая танцовщица, – прокомментировал он.
Сбитый с толку, я недоверчиво взглянул на старика.
– Откуда вы ее знаете? – спросил я. И откуда этот старый хрыч знает, что она стриптизерша?
Фон Тун ограничился лишь парой складок в уголках рта, что, вероятно, должно было обозначать улыбку.
– У вас никогда не было чувства, что за вами наблюдают, господин Горресберг? – спросил он.
– Нет! – энергично выкрикнул я. С меня слетела вся меланхолия разом. – Мне не свойственны параноидные мысли, – добавил я с сарказмом.
– Просто удивительно, насколько простодушными бывают люди, – ехидно ответил старик. – Конечно же за вами наблюдали с тех пор, как вы покинули эту школу. Вы были слишком ценны, чтобы выпустить вас из виду. Многообещающий кандидат последнего поколения.
– Что вы имеете в виду?
– Вы же видели видеозапись со скаутами, – невозмутимо ответил фон Тун. – Разве вы себя не узнали?
Я тупо кивнул.
– И про олененка… – старик пронзительно взглянул на меня. Я вспомнил прозвище парашютистов. Зеленые бесы. По крайней мере, к этому фон Туну это прозвище подходит, прямо не в бровь, а в глаз. Это действительно был черт, который скрывался под маской безобидного дедушки. – Бьюсь об заклад, вы думали про себя, что происшествие с комбайном было случайностью, – продолжил фон Тун, не дождавшись моего ответа. – Я прав, господин Горресберг? Вы ошибаетесь. Это вы убили животное.
– Вы хотите сказать, это я его спугнул, – поправил я старика, стараясь про себя игнорировать странное чувство дежавю, которое снова возникло при воспоминании о просмотре отрывка. – Я вспугнул его, когда пробегал по лесу. – Что за безумие я несу? Я никогда не бегал по этому лесу, черт меня подери! – И тогда…
Перед моим внутренним взором хрупкое тело животного снова разрывалось огромными ножами зерноуборочного комбайна. Между перекладинами, оснащенными острыми режущими поверхностями, мелькали куски мяса, костей, брызгала кровь.
– Послушайте, – фон Тун посмотрел на меня заговорщическим взглядом. – Вы должны знать, что все было не так. Неужели вы еще не преодолели стену?
– Какую стену?
– Имя доктора Гоблера вам что‑то говорит? – Старик склонил голову набок.
– Какую стену? – в раздражении повторил я. – Не уходите от ответа, фон Тун. О чем вы говорите?
Адвокат задумчиво покачал головой. Он выглядел немного смущенным.
– Я сожалею, господин Горресберг, – заговорил он снова сочувствующим, но решительным голосом. – Я не уполномочен вам это говорить. Попробуйте вспомнить доктора Гоблера. И тогда вы поймете, какую стену вам следует разрушить.
– Да какой еще, к черту, доктор Гоблер! – мое терпение подходило к концу. Таинственное поведение фон Туна, его многозначительные намеки и его полоумные утверждения довели меня до белого каления. Я почти кричал.
Старик снова с сожалением покачал головой. Потом он пожал тощими плечами и глубоко вздохнул.
– Сильвия Штейн действительно красавица, – сказал он таким тоном, как будто все время, что мы здесь находились, мы говорили исключительно о стриптизерше. – Особенная женщина.
Я старался взять себя в руки и не потерять самообладания окончательно. Если бы не это проклятое успокоительное, которое наверняка вводили в меня эти машины по мере ускорения моего пульса! «Спокойно, – уговаривал я себя. – Я еще покажу этому изворотливому адвокату, дайте срок!»
– Доктор Гоблер, это который занимался проектом «Прометей»? – вкрадчиво спросил я.
Я увидел, как испуганно вздрогнул фон Тун, и внутренне порадовался. Один ноль, подумал я, решив не засчитывать пробный раунд. Адвокат наклонил голову набок и смерил меня взглядом, как будто смотрел на какое‑то особенно противное насекомое.
– Проект «Прометей», – задумчиво проговорил он. Кажется, дорога нащупана, подумал я про себя. Я застану его врасплох, я покончу с ним его же оружием.
– Вы знаете, о чем я говорю, – я старался, чтобы мой голос звучал убедительно. – Ведь это было распоряжение Гитлера?
Старик злобно ухмыльнулся, и я сам хлопнул бы себя по щеке, если бы не был так слаб и опутан целой паутиной кабелей и трубочек. При той весьма скромной ловкости, которой меня наградил Господь, я бы в момент безнадежно запутался в этой паутине, если бы прежде машина на колесиках возле моей кровати не погрузила бы меня своим успокоительным зарядом в искусственную кому.
– Хорошая попытка, господин Горресберг, – насмешливо произнес старик. – Только не забывайте, что жонглирование словами вот уже много десятилетий является моим основным занятием. Не вам со мной тягаться. Впрочем, у Гитлера случился один из его приступов бешенства, когда он узнал, как профессор Зэнгер окрестил свой проект. Гитлер был совершенно помешан на своей идее превосходства Германии. И то, что мы не выбрали имя из скандинавской мифологии, он воспринял как личное оскорбление. И проект погиб бы раньше, чем по‑настоящему начался. И если мы все‑таки, несмотря ни на что, смогли проводить исследования, то это благодаря случаю в варшавской тюрьме гестапо. Вольф Григорьевич Мессинг был тем человеком, который повернул дело в нашу пользу. Фюрер его боялся. Сейчас Мессинг – всего лишь позабытое имя. Думаю, что даже среди экспертов его знают единицы. Но в свое время он был весьма влиятельным человеком. Гитлер его боялся, а Сталин опекал его особым образом. Два великих человека современности находились под его влиянием, а теперь он забыт.
Я не понимал, о чем говорит старик, и я вовсе не интересовался Гитлером, не говоря уже об этом Мессинге. Тем не менее я молился о том, чтобы фон Тун продолжал говорить. Я должен был найти подходящий предлог, чтобы перевести разговор на нужную мне тему.
– Вы знали этого господина Мессинга? – спросил я.
– Знать? – старик провел розовым языком по сухим губам, а потом тыльной стороной ладони по подбородку, когда заметил, что изо рта вытекли слюни, и одна струйка потекла вниз. – Нет, – сказал он. – Я никогда его не встречал. И, тем не менее, он во многом определил мою жизнь. Знаете, на Крите я был тяжело ранен.
– Неужели? – спросил я и мысленно застонал. Ну сейчас старый ветеран начнет рассказывать старые военные истории. А мне хотелось узнать, что случилось в крепости Грайсфельден, и, прежде всего, какое это имеет ко мне отношение.
– На Кипре нам нанесли сокрушительное поражение, – фон Тун печально кивнул. – Нам сказали, что на целом острове всего пять тысяч защитников. А на самом деле их было 42 000. Мало того, они были предупреждены о нашей высадке. Знаете, я служил в третьем батальоне парашютно‑десантного полка. Мы спрыгнули прямо на хорошо замаскированные позиции новозеландских передовых подразделений. Большинство моих товарищей были схвачены еще до того, как мы все приземлились. Знаете, свинец как будто был растворен в воздухе. Это был просто ад! Висеть в воздухе, когда снизу по тебе палят из всех пушек… Я получил пять пуль и осколок гранаты. Прошел целый год, прежде чем я выписался из лазарета.
– Ну и? – подлил я масла в огонь, когда понял по выражению глаз старика, что воспоминания об ужасах поражения в войне были для него все еще болезненными. А может быть, именно поэтому. – И вы составили в больнице завещание?
Это было больше чем ирония, больше чем оттенок садизма, то, что заставило меня задать этот вопрос. Если ужу меня больше не было шанса добить адвоката его же оружием, то, по крайней мере, у меня оставался осколок надежды, что у него появится ко мне сочувствие, если мне удастся навести его на аналогию, которая заставит его почувствовать сострадание ко мне.
– О, да, конечно! – серьезно ответил фон Тун. – Когда я снова пришел в себя, я лежал в лазарете в Гераклионе. Все смотрели на меня как на покойника. Одному товарищу я продиктовал свое завещание. Он написал его на оберточной бумаге и протянул его мне. Оно до сих пор со мной.
Глубоко задумавшись, адвокат уставился прямо перед собой и молчал довольно долго.
– После этого я еще долго был в Афинах, а потом уже в лазарете в Гейдельберге, – наконец продолжил он. – Было ясно, что мне уже никогда не вернуться в боевую часть. Меня демобилизовали. Мне было рекомендовано поступить в общее подразделение СС, так как в роли молодого адвоката я мог там быстро сделать карьеру. Так я попал в подразделение «А» в аппарате личного штаба рейхсфюрера СС. Там я занимался правовыми аспектами различных исследовательских проектов научного общества истории немецкого духовного наследия. Что это был за сумасшедший дом, можете себе представить, – фон Тун растянул свои губы в вымученной улыбке. – Вы, должно быть, знаете, что Гиммлер интересовался эзотерикой и германской культурой и любого проходимца, который умело спекулировал этим, щедро снабжал деньгами на исследования. Но оставим это… – Он со вздохом отмахнулся рукой и покачал головой. – Моей зоной ответственности было осуществление принудительных усыновлений, – продолжал старик дальше, а я напрасно искал хотя бы намек на стыд или муки совести в тоне его голоса. С таким же успехом он мог бы сказать: я был специалистом по оказанию материальной помощи. Это звучало как само собой разумеющееся. – В то время я познакомился со штурмбанфюрером Рихардом Краузе. Он искал детей в Украине и Польше. Я помогал ему в юридических вопросах. Он познакомил меня с профессором Зэнгером. Краузе был моим связующим звеном с проектом «Прометей». Сначала мне все это казалось пустым крючкотворством. Ничего конкретного, как, например, опыты по переохлаждению, которые проводил в Дахау доктор Рашер.
«Что, однако, не помешало тебе с чистой совестью поставлять для этого крючкотворства ни в чем не повинных детей», – мысленно добавил я. Непостижимо было, как содержание его речи контрастирует с тоном, как будто все, чем он занимался, было само собой разумеющимся!
– Но у Зэнгера было какое‑то особое влияние, – продолжал фон Тун, и его голос приобрел какой‑то восторженный оттенок. – Он был духовидцем в такой же степени, в какой и ученым‑исследователем. Он пригласил меня в Грайсфельден и ознакомил со своим исследовательским проектом. Зэнгер такой человек, которому невозможно сопротивляться.
Адвокат помотал головой, и я снова почувствовал, как во рту возникает вкус чистой желчи, как только я представил, каким образом профессор знакомил адвоката со своим проектом, как он прямо‑таки предъявил ему безупречных светловолосых и голубоглазых детей – сервированными на подносе, расчлененными на части или замаринованными в вонючей жидкости на вечное хранение. И что было то, против чего не мог сопротивляться фон Тун? Мне вовсе не хотелось выяснять эта частности.
– И когда Краузе выискивал для него многообещающего ребенка, он приводил в движение все рычаги, чтобы привести его в Грайсфельден, – мечтательным голосом продолжал рассказывать старик. – Даже если это были дети рейха. И тогда мне приходилось вмешиваться, чтобы как‑то обходить юридические тонкости. – Он выдавил из себя злую улыбку, но мне она показалась скорее самодовольной. – Вы даже представить себе не можете, на что способен клочок бумаги, на котором стоит штамп личного штаба рейхсфюрера СС. Наши старания никогда не проходили даром.
– А что происходило здесь с этими детьми? – Мне было тяжело следить за подробным изложением фон Туна. Отвращение, которое я чувствовал к тому немногому, что понимал, затрудняло мне полностью усваивать его воспоминания.
– Их привозили в Грайсфельден, – отвечал старик. – Помимо пансионата для матерей здесь была небольшая школа для особо одаренных детей. Материнский пансионат был лишь прикрытием – профессор Зэнгер создал его лишь для того, чтобы открыть впоследствии родильное отделение и отделение новорожденных. Но до этого пока руки не дошли…
– Что делали здесь с этими детьми? – повторил я. Я чувствовал, что близок к ответу на все вопросы. Наверное, ближе, чем мне бы хотелось. Что не имело никакого значения. Я все равно умру, и если уж мне суждено подохнуть здесь, я хотел бы узнать перед смертью всю правду.
Фон Тун холодно усмехнулся и поднял голову. Наши глаза встретились.
– Вы знали, что уже ваши дедушка и бабушка были здесь детьми? – ответил он вопросом на вопрос. – Адольф и Элизабет Горресберг. Я все еще хорошо помню обоих. Их привез Краузе. Вместе с ним мы придумали им новые имена. Вашу бабушку мы назвали урожденной Штюрмер. – Он гнусно улыбнулся. – Эта фамилия пришла нам на ум, потому что на письменном столе у Рихарда лежал очередной выпуск журнала «Штюрмер». Я помню это так, как будто это было вчера. Странно, не правда ли? Я часто во всех подробностях вспоминаю нечто, что происходило шестьдесят лет назад, а вот то, что было вчера, припоминаю с трудом.
Я растерянно смотрел на старика. Я просто не мог понять, каким образом фон Тун ухитряется в таком легкомысленно тоне говорить о своих преступлениях против человечности! Больше всего мне хотелось вскочить и сломать ему шею если не за то, что он сделал, то хотя бы за то, с каким извращенным цинизмом он об этом говорит. Но я боялся, что адвокат перестанет рассказывать о Грайсфельдене, если я обнаружу свою враждебность. Я хотел знать все. Я узнал уже много, может быть, слишком много для моей чувствительной души, но не то, что мне так хотелось узнать. Какая, черт возьми, моя роль во всей этой ужасной истории?
– А что насчет этого господина Мессинга? – спросил я.
Плавным жестом фон Тун провел ладонью по изборожденному морщинами лбу. Казалось, кожа при прикосновении прямо захрустит, но я ничего не услышал.
– Ах да, Мессинг… – ответил старик, качая головой. – Извините, кажется, я потерял нить своих рассуждений. Еврей Мессинг был основным звеном и отправной точкой нашего проекта «Прометей». Если он был с нами, то профессор Зэнгер мог быть уверен, что он всегда будет иметь поддержку Гиммлера и даже самого фюрера. Мессинг был одним из тех, кого в народе обычно называют ясновидящими. В самом начале войны он предсказал, что германский вермахт потерпит на Востоке сокрушительное поражение. А что еще было ждать от убежденного коммуниста… Досадно было то, что рассказ об этом был напечатан во многих польских газетах. И Мессинг превратился в символ надежды, после того как мы заняли Польшу. Поэтому за его голову было объявлено вознаграждение в двести тысяч рейхсмарок. По тем временам это была огромная сумма! И тем не менее мы долго ждали пока гестапо его выследило и доставило в штаб‑квартиру.
Фон Тун снова на несколько мгновений замолчал, нахмурив лоб и глядя куда‑то позади меня, как будто хотел получше сообразить, как ему сформулировать свои дальнейшие пояснения.
– Оттуда он исчез при невыясненных обстоятельствах, – неожиданно продолжил он. – Как будто бы он просто вышел погулять. Гестапо, СД и полиция напрасно пытались снова отыскать и арестовать его. По‑моему, один из агентов полковника фон Гелена, шефа отдела Иностранных армий Востока, добыл новые сведения о Мессинге, – фон Тун запнулся. Потом он помогал головой. – Нет, я не вполне уверен. Может быть, это был агент СД, который состоял на службе у генерала Канариса, – вздохнул он, пожимая плечами. Я прикусил себе язык, чтобы не выдать себя и не сказать адвокату, что такие детали меня совершенно не интересуют. – Во всяком случае, верховное командование летом 1942 года получило известие, что Вольфу Григорьевичу Мессингу удалось пробиться в Россию. Там он снова стал заниматься ясновидением. Человек ничему не научился. Ему следовало бы знать, что в диктатурах лучше не выдавать себя за ясновидящего, даже тогда, когда являешься верным коммунистом.
Фон Тун сухо засмеялся, и это было похоже скорее на кашель.
– Ну да, Мессинга арестовал полковник НКВД – так тогда называлась спецслужба, которая потом превратилась в КГБ, – продолжал он. – Рассказывают, будто бы полковник сказал тогда, что ясновидящие нежелательны в Советском Союзе, потому что их вообще не бывает. Слава Мессинга была тогда уже так велика, что в дело вмешался сам Сталин и решил проверить талант Мессинга. А о том, что после этого произошло, независимо друг от друга оставили воспоминания два офицера НКВД. Мессинг пошел в банк и протянул кассиру листок, который он вырвал из ученической тетради, по которому этот кассир без какой‑либо дополнительной проверки выплатил ему сто тысяч рублей. Этот работник наверняка находился под гипнозом или еще под каким‑то воздействием Мессинга. Как только ему рассказали, что он принял какую‑то писульку за чек, у несчастного случился сердечный приступ.
Фон Тун ухмыльнулся хулиганской улыбкой, как будто только что рассказал мне о какой‑то смешной мальчишеской проделке. Потом он покачал головой.
– Сталин окончательно убедился в способностях Мессинга, когда тот немного позже беспрепятственно проник на строго охраняемую дачу, а все караульные и охранники при этом полагали, что перед ними был Лаврентий Берия, шеф НКВД, особое доверенное лицо Сталина, – продолжал старик. – Следует заметить, что Мессинг не имел ни малейшего внешнего сходства с Берия. После этого паранормальные способности Мессинга могли быть использованы спецслужбами. Но до сих пор не выяснено, что там происходило. Во всяком случае, в ставке фюрера эта история наделала много беспокойства. Такой человек мог бы быть непобедимым преступником. С того дня, как это сообщение поступило в ставку фюрера и в аппарат рейхсфюрера СС, исследователи проекта «Прометей» получили полную свободу действий. Но, к сожалению, гораздо проще придумать какое‑нибудь чудо‑оружие, нежели отыскивать детей с паранормальными способностями. А ведь это должны были быть обязательно дети, потому что их следовало воспитать в полном соответствии с духом национал‑социализма, чтобы в будущем они могли быть надежными инструментами. Кроме того, по желанию Гиммлера, все дети должны были строго соответствовать арийскому типу. Они должны были стать истоком новой расы совершенных людей, так хотел рейхсфюрер.
С этими словами фон Тун бросил на меня такой взгляд, как будто он оценивал меня как образец скота, по крайней мере, в этот момент мне так показалось. Я отвел свой взгляд.
– И, насколько я могу видеть, глядя на вас, господин Горресберг, проект «Прометей» хотя бы по этому признаку был весьма успешным, – наконец закончил он. – Даже если не удалось искоренить ни одного существенного изъяна, который был у всех избранных.
– Какого изъяна? – Я даже не предчувствовал ответ, я уже знал его. Однажды он уже сказал мне об этом, и я видел это собственными глазами в исследовательской коллекции под башней. Ужасные темно‑серые опухоли, которые вгрызались в мозговые извилины. Я чувствовал этого чужака у себя во лбу. Как далеко вонзил он свои щупальца?
– У всех избранных были опухоли в области больших долей головного мозга, – фон Тун только подтвердил мои ожидания. – Эти опухоли с годами становились у пациентов все агрессивнее. – Старик пожал плечами. – За все эти годы у нас не было ни одного пациента, у которого не было бы этой опухоли. А опыты с выращиванием нового поколения идут так медленно… До сих пор. Я не доживу до конца исследований, но следующее поколение станет семенем для выведения нового вида. Проект «Прометей» будет завершен!
Адвокат поднялся с табурета и коротко поклонился.
– Я покидаю вас, господин Горресберг. Благодарю за сотрудничество. Вы можете быть уверены, что ваше наследство будет оформлено согласно вашей воле. Кроме того, профессор Зэнгер перечислит вашей наследнице значительную сумму из нашего фонда. Госпожа Штейн таким образом получит возможность в корне изменить свою жизнь, если, конечно, пожелает.
Фон Тун уложил серый блокнот в свой антикварный портфель. Он выглядел утомленным. Согнувшись, он направился к двери.
– Как… как дела у Элен? – выкрикнул я вслед адвокату. – Как операция? Она закончилась?
– Госпожа доктор Бергман, насколько позволяют обстоятельства, чувствует себя хорошо, – ответил старик, не оборачиваясь в мою сторону и даже не замедляя шага.
– А у Юдифи?
– И госпожа доктор Курман чувствует себя хорошо.
Я насторожился. Госпожа доктор? Неужели Юдифь имеет ученую степень, или она врач?
Я открыл рот, чтобы задать старику соответствующий вопрос, но было уже поздно. Фон Тун вышел из моей каморки и закрыл за собой дверь. Почему Юдифь не сказала мне, что она врач?
Может быть, потому, что она и не врач, нашептывал мне тихий внутренний голос, пытаясь меня утешить.
Ну кто тогда? Неужели это возможно, что она заодно с этим одиозным профессором и его бесчеловечными исследованиями? Возможно ли, что именно ее заданием и было со мной…?
Я ведь ни разу не спросил ее, кто она по профессии. Поэтому она мне этого и не сказала. Проклятое наследство! Я лег в постель с совершенно чужой мне женщиной, с женщиной, о которой я ничего, совершенно ничего не знал! И как велика была моя жадность, если это случилось так быстро! Как я мог быть настолько глупым, чтобы допустить это? Наверное, эти старые извращенцы, которые притаились где‑то в крепости, наблюдали за нами, когда мы занимались этим?
Доктор Курман… Меня бесило, что я ничего не знал о Юдифи, даже в том случае, если она и не играла активной роли в этом заговоре. Я переспал с ней, мало того, я даже втайне рассчитывал иметь от нее ребенка. Возможно ли, что все те эйфорические чувства, которые захватили меня этой ночью, когда я срывал с ее тела одежду, были не более чем защитой, оправданием, которые создала моя душа, сознательно создала, чтобы за этой стеной я мог спрятаться от сознания, что я просто проституирую? Можно ли было внушить себе любовь?
Я должен заставить себя не сердиться на Юдифь, только лишь на самого себя, ведь, в конце концов, не было никаких объективных причин злиться на нее – на мою маленькую, сладкую Юдифь. Я сам обманывал себя лишь для того, чтобы избавиться от сознания, что я продаюсь, и все‑таки я чувствовал, что она меня использовала. Если она утаила от меня свое докторское звание, на которое она потратила годы учебы, то о чем же еще она могла умолчать? И почему именно она вышла практически невредимой из всей передряги? Может быть, она с самого начала знала, что здесь произойдет? Ее не принудили к такому зверскому эксперименту над собой, как Элен! И где она сейчас?
Я почувствовал, как мое сердце учащенно забилось, и я почувствовал биение пульса в шейных артериях. Что со мной? Это ненормально, чтобы из‑за такой мелочи, что я не знал, оказывается, какой‑то информации о человеке, которого любил, так разволноваться, что уже подозревать ее в тайном заговоре с мировым злом. Может быть, это часть моей болезни. Я попытался вспомнить то, что говорила Элен о лобных долях больших полушарий мозга. Структура личности, интеллект, воля, сознание, память, способность к обучению… Все это могла сожрать опухоль. Я напряг то, что к этому моменту еще осталось от моего мозга, и постарался прислушаться к голосу моего рассудка, который тихонько звучал в сумятице моих мыслей.
Если Юдифь не была доктором, а это вполне возможно, то она и не могла себя оперировать. Она вполне могла бы быть доктором философии, истории Ближнего Востока, парапсихологии или чего там еще… Не было никакого повода так волноваться. А то, что она не хвасталась своим званием, она могла делать просто из скромности, и это скорее говорит в ее пользу, нежели наоборот.
И все‑таки я чувствовал себя обманутым Юдифью, все равно, было это так или нет. Я чувствовал себя с ней так надежно, как еще никогда в моей жизни в обществе других людей, мы были едины, мы были родственными душами, которые, казалось, ждали всю свою жизнь встречи друг с другом! Я хотел убежать, вырваться из этой камеры, из этого города, с этого континента. Австралия, Африка… На этой земле так много мест, которых я еще не видел, так много людей, которых я еще не знал. Черт возьми, мир так велик, а эта комната так мала для такого фетишиста свободы, как я! Мне показалось, что стены комнаты сдвигаются ближе, чтобы раздавить меня между собой. Нужно было спросить у фон Туна, насколько тяжело это огнестрельное ранение.
«Но какое это имеет значение, если мне вообще осталось жить три дня», – прошептал упрямый внутренний голос.
Я осторожно приподнялся на своем ложе. На моих ногах не было ремней и пластырей. Я мог бы убежать, если бы не эти проклятые измерительные электроды, которые были зафиксированы пластырями. Я внимательно рассматривал разные катетеры, которые входили в мое тело, словно жала огромных, жадных комаров. Все они были снабжены чипами, которые должны были регистрировать малейшие прикосновения к ним. Это бесперспективно. Даже если мне удастся удалить один из них, через другие канюли в мое тело автоматически поступит новая порция успокоительного. Вот если бы…
Я внимательно изучал путаницу проводов и трубочек и попытался сориентироваться в этом нагромождении. Собственно говоря, должен быть один‑единственный канал, по которому поступает успокоительное. Если я вычислю, что это за трубочка, и удалю именно ее, то эти машины уже не смогут вырубить меня.
Некоторые трубочки вели прямо от пластиковых бутылочек к левой стороне шеи. Я судорожно попытался скосить глаза так, чтобы получше разглядеть их, но мне ничего не удалось. Чтобы обнаружить, куда они вели, я осторожно ощупал их кончиками пальцев.
Только на левой стороне шеи в один катетер втекали три трубочки, а катетер был введен в аорту. Пластиковая канюля с острой иглой была зафиксирована широким пластырем, и в ней было несколько входов, как у трубы, которая разветвляется в несколько сторон. Я решил не трогать этого катетера. Мне туманно припомнилось, что я слышал где‑то что‑то о трубочках, которые через крупный сосуд вводятся прямо к сердцу, чтобы инфузионный раствор прямо оттуда оптимальным образом разносился кровью по всему организму. Наверное, эта штука на шее и есть такой сердечный катетер. Черт его знает, что может случиться, если я его выдерну!
Две другие инфузионные иглы были закреплены на сгибе локтей правой и левой рук, а третья входила в тыльную сторону кисти левой руки.
Я внимательно осмотрел аппараты, которые располагались вокруг моей постели. На двух из них были насажены пластиковые шприцы, колбы которых были закреплены в таких держателях, которые позволяли медленно надавливать на них, чтобы постоянно какое‑то маленькое количество лекарства вводилось в мои вены. Должно быть, это они и есть! Один из приборов должен был быть соединен с компьютером. Видимо, сигналы тревоги передавались на процессор, а он осуществлял повышение дозировки успокоительного средства. Я нашел слабое место этой дьявольской конструкции! Если мне удастся выдернуть кабель между компьютером и аппаратом со шприцом, тогда мне удастся предотвратить, чтобы меня лишили движения против моей собственной воли.
Я медленно и осторожно сел. И все‑таки на короткий мигу меня закружилась голова, а кроме того, в плече я почувствовал тупую, пульсирующую боль. Это место, в которое попала пуля? Пуля, которую Карл выпустил в Юдифь? Я решил убить хозяина гостиницы, если Зэнгер до сих пор этого не сделал.
Я осторожно повернулся и спустил ноги с кровати с левой стороны, тихонько поставил их на пол. Сдвинуться дальше не удавалось. Провода и инфузионные трубочки на моей правой руке так сильно натянулись, что я не мог двинуться дальше ни на сантиметр, окончательно не вырвав иглы из моей руки, да и того малейшего напряжения, которое я произвел при моем передвижении, хватило для того, чтобы кривая на одном из мониторов стоящих на колесиках машин изменилась. Практически в то же самое мгновение у меня во рту появился тот же странный горький привкус.
В беспомощной ярости я сжал руки в кулаки. Я был пойман как насекомое в паутину. Стоило мне двинуться, как все нити начинали вибрировать и будили страшное чудовище, состоящее из этих жутких машин, которое было специально создано для моей охраны. Я был…
Я устало опустился на подушки. Должен быть какой‑то выход. Моя голова как будто наполнялась жидкой кашей. Но, несмотря на это, я попытался сосредоточиться. Я мог, я должен был…
Все равно. Вдруг я почувствовал, как будто я погружаюсь в приятно теплую воду. Все стало медленнее, спокойнее: мое дыхание, мое сердцебиение, мои мысли. Расслабляющая темнота сомкнулась надо мной. Откуда‑то издалека до меня донесся яростный писк какого‑то прибора.
И хотя я совершенно уверен в том, что закрыл глаза, я увидел свет. Это сон? Или я снова умер, наконец, по‑настоящему? Я медленно плыл навстречу свету. Я все еще слышал пронзительный звук тревоги, и мне показалось, что ко мне приблизились какие‑то люди. Кто‑то что‑то кричал, но я не понимал что.
Тут вдруг из света выступила какая‑то фигура. Это был мальчик в скаутской форме, который, поставив ноги на ширину плеч и уперев руки в бока, горделиво высился надо мной, как будто он не хотел меня пропустить, как будто он хотел преградить мне дорогу к свету, к свободе – к смерти?
Жгучая боль пронзила мне грудь и взорвалась у меня в сердце. Сильнейший удар приподнял мое тело, чтобы в следующее мгновение снова бросить его на подушки. Свет погас, как будто кто‑то повернул выключатель. И тут шевельнулся зверь в моем мозгу, тот чужак со щупальцами, про которого говорил фон Тун. У меня было такое чувство, будто моя голова разлетелась на миллиарды крошечных частей.
Эта жгучая боль пронзила меня еще раз. И тут я погрузился в полный мрак.
Едкий запах паленых волос, повисший в воздухе, было первое, что я осознал еще прежде, чем открыл глаза. В детстве я как‑то в канун Нового года прожег пару дырочек на дорогом ангорском пуловере, который я получил в подарок несколькими днями ранее на Рождество, за что моя мать здорово надрала мне задницу. После смерти моих родителей я все время старался думать о них хорошо; тем не менее, по правде, они были не такие уж идеальные, как я сам все время старался думать. Во всяком случае, я уже никогда не забуду, как пахнет горелая шерсть!
Я все еще чувствовал странную легкость, как будто я лежал на легком облачке. А потом этот запах… Должно быть, я еще сплю, решил я. В стерильной больничной палате, в которой я находился, не может пахнуть горелой шерстью, это только мне кажется, мои ощущения меня обманывают. Черт возьми, почему мне не может сниться что‑нибудь более приятное, а не то, что вновь вызывает во мне чувство горящей от боли кожи на заднице и слез, льющихся по нежным, мальчишеским щекам? Неужто реальность была недостаточно ужасной, чтобы я заслужил, чтобы мне приснилась Перис Хилтон, лежащая под моим дрожащим от возбуждения телом, или еще лучше – сверху!
Я открыл глаза и обнаружил себя всего лишь в маленькой больничной палате. И все еще пахло моим паленым рождественским подарком. Сон был какого‑то потрясающе упорного сорта, должно быть, потому, что это был не сон, а короткое, яркое воспоминание из детства во сне, которое вернуло меня к тому печальному новогоднему празднику.
– Проклятый сон! – тихо выругался я. Я медленно осмотрел сверху вниз свое тело. Моя левая рука лежала на моей груди и дрожала, как будто я теперь еще и страдал болезнью Паркинсона. Я хотел поднять ее и ощупать голову, лицо и шею, но она просто не слушалась. Скорее зачарованно, нежели испуганно я наблюдал за этим феноменом. Что это? Мышечный спазм? Нет. Я ничего не чувствовал…
– Конечно нет. Я просто все еще сплю, – пробормотал я вполголоса, но мои слова не только не прогнали беспокойство, которое пришло на смену растерянности, но даже не ослабили его. И было еще кое‑что, что изменилось…
Тонкая ночная сорочка, в которую меня переодели после операции, к моему стыду, пропала, и я лежал абсолютно голый, если не считать чулок от тромбоза, которые доходили до бедер. Я думал, что я не могу выглядеть еще позорнее, чем в этой сорочке и чулках, которые и сам Мерлин Менсон не отважился бы надеть. Но оказалось, что может быть и хуже. Нужно было еще отнять у меня и рубашку.
Но еще ужаснее, чем стыд, было гнетущее подозрение, которое вдруг без всякого предупреждения и очень отчетливо появилось у меня в голове, что я, возможно, частично парализован. Если моя левая рука не подчиняется мне, то вполне возможно, что я потерял контроль и над остальным своим телом.
Я посмотрел на пальцы ног, которые были одеты в синтетические чулки, и всеми силами сосредоточился на том, чтобы пошевелить ими. У меня гора с плеч свалилась, когда я обнаружил, что хотя бы они пока еще слушаются команд моего мозга. Я должен взять себя в руки! С моей рукой всего лишь спазм. Раньше я никогда не был таким паникером!
Ой ли? А кем я был раньше? И какого черта то, что было позавчера, я называю «раньше»? Ладно, здесь и теперь совершенно не подходящее место и время, чтобы философствовать о моей личности. Гораздо важнее мне подумать о том, что случилось с моей рубашкой и почему моя грудь так покраснела. У меня под мышками протянут эластичный ремень, и…
Все без исключения электроды, которые были прикреплены ко мне, отсутствовали! Остались только инфузионные иглы и трубочки, ведущие к ним. И даже игла, ведшая к моей правой руке, была удалена, а там, где она лежала на простыне, расплылось серое пятно, там вытек физраствор, или что там еще могло быть. Белые пластыри были испачканы кровью. Если это не сон, то у меня появился шанс для побега! Приборы не смогут уловить больше моих движений!
И все‑таки я с осторожностью взглянул на кривые мониторов, дрожа всем телом и принимая сидячее положение на кровати. Но ни один прибор не пикнул. Казалось, все в порядке.
Ну а что они могли чувствовать, если электроды были отключены, проворчал мой внутренний голос, Я хотел полностью выпрямиться, но вдруг застыл на ходу.
У моей постели лежали два трупа. Один врач. На его дряблых щеках красовались ярко‑красные следы ожога, его бакенбарды были наполовину сожжены. Запах, вспомнил я. Эта вонь, которая заставила меня вспомнить новогодний праздник, – это его бакенбарды. Рядом с медиком в белом халате лежал дефибриллятор, электрошоковый инструмент, который используют, чтобы заставить снова работать сердце при клинической смерти. Я достаточно долго жил один, чтобы, увидев реквизит, частенько появляющийся в медицинских сериалах на частных каналах, все понять. Очевидно, врач был убит электрошоком.
Прямо у моих ног, непосредственно перед стулом, на котором еще недавно сидел фон Тун, лежала молодая рыжеволосая женщина, которую я, к своему ужасу, в первое мгновение принял за Элен. Я с облегчением вздохнул, когда увидел, что это не она, а гораздо более молодая девушка, возможно, медсестра, если не ученица. В отличие от врача, ее конечности были не выпрямлены, а скорчены, будто в судороге. Своей хрупкой ручкой она словно обнимала ножку стула. Кто‑то вонзил ей в горло большой шприц с огромной иглой.
Я осмотрел оборудование возле моей постели. Шприц с успокоительным! Он отсутствовал. Ну конечно же. Это же он торчит в горле девушки. Ледяной озноб паники пронзил мое тело, я затравленно оглянулся вокруг, но, кроме меня и двух трупов, в комнате никого не было. Что здесь произошло?
Тут был убийца, пронеслось у меня в голове. Убийца, который убил Стефана, Эда и Марию. Должно быть, он преследовал меня, проник в этот странный госпиталь, в котором практиковали девяностолетние старики, которые едва ли могли что‑то видеть. Но тогда почему он не убил меня? Должно быть, ему помешали, но тогда почему больше никого нет в комнате? Почему я не слышал тревоги? Черт! Эти приборы трещали и пищали, стоило мне только пошевелить пальцем, но ничто не помешало убийце самым жестоким образом лишить жизни двух человек в этой комнате! Они, наверное, звали на помощь, черт возьми! Куда я попал? Что это за больница?
Кончиками пальцев правой руки я ощупал себе грудь. Было такое ощущение, что я прикасаюсь к мертвому телу, к чему‑то, что мне не принадлежит. Мои пальцы прикасались к моей груди, но я ничего не чувствовал. Кончиками пальцев я ощущал, что что‑то ощупываю, а моя грудь не чувствовала никаких прикосновений. Может быть, все же убийца покончил со мной…
Ерунда! Я жив. Я все чувствую, только вот моя грудь онемела, и к тому же она почему‑то покраснела. Наверное, я получил несколько разрядов тока. Так этот врач вернул меня к жизни…
И за это должен был умереть.
Я должен постараться исчезнуть отсюда, и как можно быстрее. Если убийца посчитал необходимым убить кого‑то, кто спас мне жизнь, то скорее всего он вернется сюда. И почему он исчез отсюда, я спрашивать его не стану, это уж сто пудов. В конце концов, это скорее преимущество, что криков о помощи врача и его ассистентки никто не услышал. Я судорожно нащупывал катетер на шее. Там были зажимы, значит, я просто могу отсоединить инфузионные трубочки. Дрожащими пальцами я освободился от них и попытался выпрямиться, еще не и отсоединив последний шланг, держась за зажим. Словно протестуя против внезапной нагрузки после долгого времени вынужденного покоя, мои ноги тотчас подогнулись, еще до того, как мои пятки коснулись пола. Вон, вон отсюда – это было все, о чем я был в состоянии думать в этот момент, когда я встал на пол между двумя мертвыми телами. Мне нужно бежать отсюда. Подальше от этого кошмара.
Задыхаясь, я оттолкнулся от края постели правой рукой, выпрямился и снова споткнулся, натолкнувшись на застывшую руку медсестры. Вторым решительным рывком, который отдался болью в плече, я снова поднялся на ноги, пьяной походкой поплелся к двери, прилагая особенные усилия, чтобы не споткнуться о труп врача. Наконец, задыхаясь и с колотящимся сердцем, я достиг своей первой цели. Должно быть, я сошел с ума. Если лишь путь от кровати до двери стоил мне всех моих сил без остатка, как мне удастся весь побег из этого жуткого госпиталя. Но мне нельзя сейчас сдаваться, сказал я себе. Может быть, у меня и не получится. Но тогда, по крайней мере, я умру с сознанием, что боролся до последнего.
Достигнув двери, я на несколько мгновений прислонился к притолоке, чтобы немного собраться с силами, а заодно и прислушаться, но там никого не было. По ту сторону двери стояла полная тишина. И все‑таки я переждал несколько мгновений, потом нажал на ручку и приоткрыл дверь на щелку, чтобы посмотреть в коридор. Никого не было видно. Холодный свет неоновых ламп освещал голый коридор, не оставляя теней. Пол был выложен белыми дорогими плитами – мрамор. Стены были голые, выкрашенные в белый цвет, и никаких следов дешевых календарей в таких же дешевых рамках, которые обычно встречаешь в клиниках, как можно было ожидать и здесь, не наблюдалось. Не было даже черных полос резиновых буферов, которые в клиниках служат для того, чтобы при перевозке из смотровых кабинетов в палаты каталки стукались о стены, не повреждая их. Коридор, в котором я стоял, казался таким чистым, стерильным, ухоженным, что он ни за что на свете не мог бы быть частью обыкновенной клиники. Ну конечно же нет, ожесточенно подумалось мне. Нигде, кроме как в закрытой частной клинике у профессора Зэнгера, не было бы карт‑бланша для его извращенных экспериментов, да, нигде, кроме как здесь, такой дряхлый старик не смог бы практиковать, уже не говоря о больном идеализме его старческого мозга!
Я вышел в коридор и поспешил, насколько позволяли мои все еще слабые ноги, к ближайшей двери на противоположной стороне. Я открыл дверь, даже не прислушиваясь, вошел и, когда щелкнул замок, начал ощупывать в темноте стену в поисках выключателя. Пахло плесенью, влагой и чем‑то сладким, и я уже приготовился к самому худшему, когда нащупал выключатель, нажал на него, и под потолком вспыхнула белая неоновая лампа дневного света. Но оказалось, что я не в очередном отделении жуткой исследовательской коллекции, а в кладовке для грязного белья.
Никогда бы не подумал раньше, что я буду чувствовать такое облегчение, оказавшись в комнате без окон, битком набитой пропотевшими и описанными простынями, а если бы мне кто‑нибудь когда‑нибудь сказал, что я буду считать даром небес две огромные корзины на колесах, наполненные до краев постельным бельем, в маленькой каморке, то я, пожалуй, тут же бы набрал для него телефон психологической службы доверия. И, тем не менее, я испытал настоящее облегчение. С коротким беззвучным ликующим возгласом я бросился к ближайшей корзине, начал там копаться и нашел, к моему облегчению, очень быстро то, что искал: футболку, медицинский халат, белые брюки и хлопковые носки, ужасно пахнущие по сравнению с моими стариковскими, но свежими тромбозными чулками, которые все еще были у меня на ногах, но, тем не менее, эти носки казались мне невероятно привлекательными.
Вдруг из коридора донесся звук шагов. Кто‑то издал короткий крик. Юдифь? Может быть, это ее голос?
От ужаса мое сердце на секунду остановилось. Я не запер за собой дверь, комнаты, где теперь оказался, в очередной раз я поступил абсолютно по‑идиотски. Но, может быть, моя глупость предоставит мне шанс.
Я поспешно нарядился в одежду, которую отыскал для себя. Я могу смешаться с толпой врачей и обслуживающего персонала, как только там, в коридоре, начнется настоящий хаос, а он непременно начнется, как только они увидят то жуткое зрелище, которое представляла собой моя бывшая больничная палата. Оставалось только надеяться, что в суматохе никто не обратит внимания на мои ноги, так как среди грязного белья мне, разумеется, не удалось найти ботинок. Или выйти из помещения с одной из корзин на колесиках, никто в клиниках никогда не обращает внимания на служителей, которые катают тележки с грязным бельем. В голливудских фильмах это всегда срабатывало. А что если то, что я пережил в последнее время (и как долго это продолжалось, понятия не имею, так как я потерял всякое представление о времени) в крепости Грайсфельден и в этой ужасной клинике, не было плохим фильмом, что тогда? Сценарий был лучше!
Я подождал несколько мгновений, пока в коридоре немного стихнет. Я не должен сейчас слишком торопиться, но и не должен напрасно терять время. Мне нужно делать все очень точно. Через несколько мгновений здесь будет полным‑полно врачей и персонала, и не исключено, что среди них найдется кто‑то, кто, несмотря на царящий вокруг ужас и мой маскарад, все же сможет узнать меня. Я решительно открыл дверь и вытолкнул тележку в коридор. Не будут же все принюхиваться, чтобы понять, что я в грязной одежде! У меня в груди очень быстро колотилось сердце, и мне приходилось делать усилия, чтобы не хватать открытым ртом воздух, потому что страх сковал мне горло. Казалось, мой пульс достиг такого уровня, что вот‑вот разорвет шейную артерию, и я почувствовал, ощущая боль, что то, что было у меня на шее, и был сердечный катетер.
У двери в ту комнату, в которой я должен был находиться, а теперь лежали двое мертвых служащих, стояла медсестра. Она коротко глянула в мою сторону, и на короткий, но очень неприятный миг мое сердце остановилось, но, не имея ко мне ни малейших подозрений, она тут же перевела свой взгляд обратно в комнату. Сердце снова заколотилось, хотя и быстро, болезненно. Я был рад, что мне приходится толкать бельевую тележку, потому что я мог на нее опираться. С каждым шагом, который я делал по холодному как лед мраморному полу, я чувствовал, как силы меня покидают. Должно быть, из‑за огнестрельного ранения я потерял много крови. В моем плече стучала тупая боль, которая пугала меня вдобавок ко всем остальным страхам. Казалось, до конца коридора оставалось около трех с половиной метров, потом я смогу повернуть в поперечный коридор. Три, два с половиной…
Спереди донеслись поспешные шаги. Навстречу мне пробежали врач и толстый служащий с тупым выражением лица. Уголком глаза я приметил, что у служащего в руке странный черный пластиковый предмет. Что‑то подобное я где‑то видел, но не мог припомнить, где, когда и в какой связи. Но теперь это неважно! Я должен позаботиться о том, чтобы выбраться отсюда, и это единственное, что сейчас имеет значение!
Толкая перед собой тяжелую тележку, я вжался в угол и, наклонившись над тележкой, выглянул в коридор. Коридор был точно такой же, как и тот, по которому я только что прошел, и никаких людей там не было. В нем помещалось пять дверей, и у каждого входа висела плексигласовая табличка с черными надписями.
Наконец слабость, с которой я все это время боролся, усилилась, у меня закружилась голова, и я потерял равновесие. Я сделал неверный шаг вперед, но, к счастью, схватился за стойку тележки и удержался на ногах. Я остановился, тяжело дыша, и несколько мгновений стоял так, пережидая головокружение. К моему разочарованию, пришлось признать, что у меня не было сил без перерыва преодолеть большое расстояние. Но я все равно сделаю это. У меня получится, я выберусь. Мне только нужно место, где я мог бы спрятаться ненадолго и собраться с силами.
«Лаборатория № 7» – написано на ближайшей пластиковой табличке, до которой мне удалось дойти. На какое‑то мгновение мне показалось, что на моих глазах эти буквы превращаются в готические, как те, что я видел внизу, в подвале. Но это была конечно же только иллюзия. Может, у меня температура? Или это тоже сон? Я мог только молиться, чтобы у меня было достаточно времени, чтобы выяснить это. Работают ли ученые в лаборатории? Мужчины в белых халатах, которые вскрывают детские черепа и консервируют их в стеклянных цилиндрах, злобно подумал я. Как бы там ни было – лаборатория была плохим убежищем. Там я мог быть обнаружен в любой момент. Мне нужно было помещение, которое посещается от случая к случаю, техническая кладовая или что‑то в этом роде, если здесь что‑то подобное было вообще. Я вспомнил, что в больницах, в которых я побывал, всегда была какая‑нибудь комнатка для хранения цветочных ваз и прочей подобной ерунды. Хотелось бы надеяться, что и здесь есть подобная комната, но что‑то подсказывало мне, что в этой клинике, наверняка, было не много пациентов, а те, что были, вряд ли принимали посетителей. Вряд ли здесь найдется чулан, в котором хранятся цветочные вазы.
Тихое жужжание привлекло мое внимание, я остановился и задрал голову вверх. В нескольких метрах от меня на потолке на гибком рукаве была прикреплена видеокамера. Ее линза была направлена прямо на меня, а жужжание исходило от ее работающего зума. Мое и без того колотящееся сердце сделало судорожное сокращение. Я с трудом подавил побуждение повернуться и удрать отсюда, но все же мне удалось избежать ошибки. Я должен держать себя в руках. Может быть, какой‑нибудь дежурный, который где‑то в этой ужасной клинике сидит перед видеостеной и цедит кофе из чашки, заметил меня. И если это так, то я должен позаботиться о том, чтобы он как можно скорее потерял ко мне интерес. Но также было возможно, что камера автоматически реагировала на любое движение по коридору, и только поэтому была направлена на меня. Как бы там ни было – я должен сохранять спокойствие. Я опустил голову, чтобы было труднее разглядеть мое лицо, и пошел дальше настолько спокойно, насколько мог.
«Пункт обеспечения № 2» – было написано на табличке возле ближайшей двери. Что бы это значило, спрашивал я себя. Может быть, комната, где хранятся полотенца, покрывала и другие предметы ежедневного потребления? Это было бы лучшее, чего можно ожидать. Такое помещение скорее всего используется только один раз, по утрам, когда приходит технический персонал. Я взялся за ручку, но помедлил ее нажимать. А если эта дверь заперта, подумал я про себя, я буду по‑дурацки выглядеть, стоя здесь под холодным взглядом видеокамеры, которая все еще следила за малейшим моим движением. Если я действительно был сотрудником клиники, я должен был знать, какие двери для меня заперты, а какие – нет, и должен был иметь ключ для запертых дверей. Но все равно было уже поздно для отступления. Я решительно нажал на ручку, и у меня камень с души свалился, когда дверь открылась без малейшего скрипа и шума. Я поспешно затолкнул тележку внутрь, вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Подальше от камер, от всевидящего ока персонала, о котором я даже думать не хотел, как он выглядит, если даже уборщики здесь выглядят так, как будто они питаются исключительно строптивыми пациентами, анаболиками и сырыми яйцами.
В комнате было совершенно темно. Я ощупал стену рукой в поисках выключателя и наконец нашел его. Когда я нажал на него, под потолком, мигая, зажглись неоновые лампы, и к их шуму присоединилось неприятное тихое жужжание. Помещение, в которое я попал, было крошечным, еще меньше того помещения, в котором меня держали. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы, в которых в коричневых стеклянных бутылках хранились капсулы, таблетки и химикаты, а в одном углу стояла батарея картонных коробок прямо до самого потолка.
Я смущенно оглянулся, заметив, что тихое жужжание снова умолкло. Но от него осталось странное, неприятное чувство, как будто оно мне что‑то напоминало, что я его когда‑то…
Прямо над стопой картонных коробок под потолком я увидел видеокамеру, которая была направлена на дверь. Должно быть, я ее активировал, когда нажал на выключатель. Я выругался про себя. Я безмозглый дурак! Почему я просто тихо не подождал, пока мои глаза привыкнут к темноте? В конце концов, я здесь не на экскурсии по осмотру достопримечательностей, а исключительно в поисках места, в котором я несколько минут могу отдохнуть и набраться сил. Я быстро выключил свет. Темнота мгновенно поглотила комнату, но над камерой все еще горел зеленый огонек, она все еще была включена. Используя тележку как прикрытие, я ощупью подобрался к картонным коробкам, но я слышал, как штатив камеры повторял все мои движения.
Почему камера все еще видела меня? Может быть, у нее было инфракрасное зрение? Или она всего лишь реагировала на мои движения?
Я застыл в углу. Было слишком темно, чтобы я мог увидеть камеру, строго говоря, это был всего лишь маленькая зеленая светящаяся точка, которая говорила мне, что рукав, на котором расположена камера, все же смог изогнуться под совершенно немыслимым углом, чтобы следовать за мной, и что она все еще смотрела прямо на меня.
И вот еще что беспокоило меня: мне показалось, что я услышал какой‑то шум в коридоре. И еще что‑то – шепот? Все мои мускулы напряглись, и от ужаса у меня снова закружилась голова. На вахте меня заметили, испуганно подумал я. Я напряженно прислушался, но больше ничего не услышал. Может быть, я ошибся, может быть, этот шепот всего лишь плод моего воображения, один из плодов дикого страха?
Нет, сказал решительный голос где‑то в затылке. Там что‑то было. Кто‑то. Я его совершенно отчетливо чувствовал, я…
Безумие! Нечего здесь чувствовать, возразил мой рассудок. Я бы еще раньше услышал, как по коридору кто‑то идет.
Не стоит притворяться, снова заговорил мучительный голос. Может быть, я бы услышал стук солдатских кованых сапог по каменному полу или стук дамских шпилек. Но не ту обувь, которую обычно носит персонал больниц, а именно спортивные тапочки или шлепанцы на мягкой подошве, которые вообще не производят никакого шума при ходьбе по мраморному полу.
Внезапно вспыхнувший под потолком белый неоновый свет прервал спор двух моих внутренних голосов. Как это вообще возможно включить свет в этой комнате, не открывая при этом дверь. Однако дверь открылась только после того, как вспыхнул свет, и у меня болезненно и быстро забилось сердце в горле. Я с ужасом смотрел на огромную фигуру, которая возникла в дверном проеме. В руке у вошедшего был электрошокер.
– Расслабьтесь, господин Горресберг, – проговорила эта гора мяса в дверях голосом, в котором звучала чистейшая ложь. – Нет никаких поводов для беспокойства.
Мои и без того сильно напряженные мышцы уже готовы были порваться от напряжения.
– Встаньте, господин Горресберг. Вам нужно успокоиться, – продолжал санитар. – Вы тяжело ранены. Это…
Дальше я не слушал. Решительным рывком я поднялся и с силой толкнул великана тележкой в живот. В следующую секунду я почувствовал, как будто я на полной скорости врезался в столетнее дерево на обочине. Одновременно с ударом мое плечо пронзила острая боль, из‑за которой перед глазами поплыли яркие точки, и я даже испугался, что вот‑вот потеряю сознание. Я изо всех сил постарался, чтобы этого не произошло, и постарался как можно быстрее подойти к двери и убедился, что все‑таки этот великан потерял равновесие и упал. Оглушенный, я переступил через порог.
Но эта гора мяса пришла не одна. За дверью в коридоре меня ожидала целая толпа медсестер, а с другого конца коридора ко мне приближался еще один санитар, который тоже был вооружен электрошокером.
– Сдавайтесь, господин Горресберг, – молодая женщина с высоким пучком волос на голове и в толстых очках в стиле пятидесятых отделилась от толпы сестер и подошла ко мне. Белый бейджик на ее халате гласил, что я имею дело с ФРАУ ДОКТОР ШИРМЕР, а не с медсестрой. – В вашем состоянии… – начала она, но запнулась, не договорив, потому что я прыгнул к ней без предупреждения и заломил ей руку за спину. Моя рука легла ей на горло. Я отошел на шаг в сторону, чтобы чувствовать за спиной стену, а спереди прикрываться телом врачихи.
– Где выход? – спросил я. Мой голос звучал чужим, хриплым и затравленным.
– Это бессмысленно, – прошептала молодая женщина, но замолчала, не договорив, потому что я еще крепче сжал рукой ее горло.
Я гневно глянул на санитара, который тем временем поднялся на ноги и стоял в дверном проеме.
– Одно неверное движение, и я прикончу вашу коллегу, – угрожающе процедил я сквозь зубы. – Не приближайтесь!
Санитар не придал ни малейшего значения моим словам и тому, как крепко я держал рукой нежную шею докторши. Он угрожающе нацелился на меня электрошокером. Я прижался спиной к стене еще крепче. Я не хотел причинить вреда молодой женщине, вовсе нет. Но они не должны этого понять. Пока я могу использовать ее как живой щит, этот подлец ко мне не подберется.
Оба вооруженных санитара обменялись взглядами, значение которых мне было непонятно. Остальной персонал отошел в сторону.
– Мы еще можем договориться, – сказал я, увидев, что происходит нечто пугающее. Из электрошокера выскочили маленькие голубые молнии, и я непроизвольно вздрогнул. Я действительно видел раньше эти штуки. Но до сих пор я исходил из того, что такие трусливые, презренные орудия используются только в США. Молнии коснулись груди докторши, и она выпрямилась в моих руках. Примерно в это же мгновение я почувствовал, как будто в меня попала молния. Жгучая боль пронзила мое тело, затронула все мои мышцы до одной, их тут же свело судорогой, и я с поджатыми конечностями и расширенными от ужаса глазами упал на пол. Потом к судорогам присоединилась пульсирующая в ритме сердцебиения боль, которая дополнительно затруднила бы любые действия, если бы я уже не был захвачен неконтролируемыми дерганьями. В воздухе пахло озоном.
Уже лежа на полу в полной беспомощности, я понял, что произошло. Ужасно глупо, когда ты туго соображаешь! Только теперь я понял, что не было никакой необходимости попасть своим оружием в меня, когда я «защищался» телом этой фрау Ширмер. Я понял, что удар током попадет и в меня только тогда, когда санитар прикоснулся к ней. Уже не говоря о том, что у меня было среднее образование, однажды в молодости я по пьянке написал на электроизгородь. Уж хотя бы из‑за этого случая я мог бы что‑то помнить об электропроводимости.
Пока я соображал это, зверь в моей голове снова зашевелился. Что‑то царапнуло когтистыми лапами по нервным импульсам, идущим от клетки к клетке моего мозга. Я застонал от боли. Какой импульс мог вызвать сильный удар током в опухоли в моем черепе, в отчаянии спрашивал я себя. Стимулировал ли он ее рост? Или он ее мучил так же, как и меня, и она от этого засовывала свои щупальца еще глубже, еще дальше в мой мозг? По моим щекам бежали слезы боли, слезы, за которые мне было стыдно, но которые я так же мало мог контролировать, как и остальные функции моего организма.
Исполин, который застал меня в комнате, подошел и, словно игрушку, поднял меня одним рывком с пола, нахально ухмыляясь.
– Отсюда никому не выбраться, – самодовольно проворчал он. – Ну если только в черном ящике. Но как ты уже видел, особых пациентов мы выставляем после смерти. Во всяком случае, частично.
Я вспомнил об ужасных препаратах в исследовательской коллекции, и тут еще ко всем моим мучениям у меня болезненно сжался желудок. Мозги в огромных стаканах, не родившиеся дети, изуродованные тела и обезображенные лица… Благодаря опухоли в моем мозгу я мог бы стать почетным препаратом в паноптикуме курьезных медицинских случаев, может быть, меня даже выставили бы целиком, наряду с той худенькой, молоденькой девочкой. Я не хочу так закончить мою жизнь! Я хочу лежать хоть в самом поганом гробу на кладбище или в урне и чтобы хотя бы были похороны. Я не религиозный человек, но, тем не менее, я все же имею право на достойное человека погребение!
Я хочу жить!
Мои руки и ноги завязали широкими кожаными ремнями. Я все еще был абсолютно не способен пошевелить хотя бы пальцем, хотя мой разум уже довольно хорошо работал, и даже с неестественной точностью. Даже мышцы на затылке были сведены судорогой так, что я не мог повернуть голову. Я видел лишь неоновые лампы на потолке, которые скользили мимо, когда каталку начали везти по коридору, но мне не нужно было смотреть по сторонам, чтобы понять, куда меня везут: обратно в мою бывшую больничную палату, которая стала моей тюрьмой. Неужели нет вообще никакого выхода из этого ада?
Этого не может быть. Всегда есть какой‑то выход. Это входит в правила игры под названием жизнь!
Я закрыл глаза, чтобы как следует обмозговать эту ситуацию и не подчиняться такому положению вещей, когда я не могу повлиять на течение жизни вокруг меня. Я должен как следует собраться с мыслями, стряхнуть всякую эмоциональную чешую и сконцентрироваться только на объективных обстоятельствах. Я что‑то не учел. Было что‑то, о чем я все это время вообще не думал, – какая‑то решающая деталь, имеющая важнейшее значение, может быть, даже важнее выживания. Побег возможен. Я должен только… Я должен уступить? Отдаться во власть того зверя, который внутри меня? Должен ли я, мог ли я позволить себе это? Это то, что сверлит меня? Это только боль, которая происходит от опухоли, тот вред, который она приносит мне и который все время увеличивается, или это что‑то большее? Во мне было что‑то спрятано – но у меня было чувство, что ключ от этого потерян. Если бы я мог высвободить это нечто, взломав дверь, то я мог бы освободить и себя самого.
Я украдкой хихикнул. Что за страшная чушь! Я становлюсь безумным, и это случилось не после электрошока. Освободить зверя? Что за мистика!
– Франк, ты опять пытаешься поразить меня, – раздался рядом со мной знакомый голос. Профессор Зэнгер! – Побег с пулей в плече, которая чуть не убила тебя… Это весьма примечательно. А способ, который ты выбрал… – Старик тихо засмеялся. – Это выглядит так, как будто ты пытаешься напоследок доказать, что именно в тебе заключено все то, что я так долго искал. Но нам нужно тебя как следует успокоить. Мне еще нужно кое‑что посмотреть и при этом лучше тебе поспать.
Уголком глаза я видел, как кто‑то поднял шприц. Что имел в виду профессор, когда говорил, что он хочет осмотреть что‑то, для чего меня надо усыпить? Не что‑то, что составляло часть моего тела? Перед моими глазами снова всплыли картины увиденного в анатомических залах.
Ну конечно нет, говорил я тебе саркастически. Старик имеет в виду неприличные фильмы и грязные фотографии, которые нельзя смотреть детям до шестнадцати.
Что‑то вонзилось мне в руку, и меня охватила приятная усталость. Мои члены стали тяжелыми и онемелыми, картины перед моими глазами поблекли, а затем сменились абсолютной темнотой. Последнее, что я запомнил пред тем, как окончательно вырубиться, был голос Зэнгера, который сказал, обращаясь к одному из врачей:
– Подготовьте все. Нужно сделать это за пять минут.
Когда я открыл глаза, я снова оказался в своей больничной палате. Моя попытка побега, которая так быстро была прервана электрошоком, легко могла бы показаться мне всего лишь сном, тем более что никакого другого сна я не мог припомнить, если бы не тот факт, что вместо своей постели я лежал, туго привязанный к больничной каталке.
Возле меня стоял профессор Зэнгер. Он сцепил руки за спиной и держался так прямо, как будто аршин проглотил, демонстрируя тем самым неожиданную для своего возраста жизнеспособность. Так как его гноящиеся старческие глаза были прикрыты большими солнцезащитными очками, которые казались наклеенными на его лицо непрозрачными защитными щитками, по его виду нельзя было сказать, что ему, должно быть, уже давно за восемьдесят, а может, и за девяносто, и я много бы дал в эти секунды за то, чтобы заглянуть в его глаза, проникнуть в его мысли. А может быть, это было даже хорошо, что этого нельзя было сделать. Со своей неестественно прямой осанкой и огромными очками он казался огромным насекомым, умным, приспособившимся ко всем известным ядохимикатам вредителем, который обошел известный природный закон и ограничился тем, чтобы пожирать, но не быть сожранным.
Я чувствовал себя очень усталым, и снова появился этот горький привкус на языке, который говорил о большой дозировке успокоительного, которое вливалось в мои сосуды. Я сделал поправку своего плана окончить свою жизнь наркоманом под мостом, если мне удастся выжить и вернуться домой: я наверняка весь остаток своей жизни (разумеется, если она продлится дольше трех дней, которые мне отписал Зэнгер по своей нечеловеческой доброте) имел бы иммунитет к любым наркотикам.
– Я всегда знал, что ты самый одаренный, – сказал Зэнгер в этот момент, как будто он все это время просто стоял возле каталки и только и ждал, чтобы произнести эти слова, – но твои сомнения и твоя ложно понимаемая мораль стояли у тебя на пути, Франк, мешали тебе стать тем, кем мне бы хотелось тебя сделать. Тонкие губы Зэнгера расплылись в омерзительной улыбке. – Но это понятно, ты над собой работал. Мне только не совсем понятно, когда в тебе случился этот поворот и что было разрешающим фактором. Ты был под наблюдением все эти годы, как и весь ваш выпуск. Но у тебя никогда не было наклонностей в этом направлении… Безусловно, ты был социально неадаптирован, никогда не мог удержаться на одном месте, не мог переносить близости – но насилие? – Зэнгер покачал головой. – До сих пор у меня было впечатление, что эта черта у тебя полностью отсутствует.
Я не мог взять в толк, о чем это он? Я? Это потому, что в этой крепости я попытался защитить Юдифь от Карла? Потому что я в своем отчаянии был готов взять молодую женщину в заложники, при этом я никогда не смог бы причинить ей никакого вреда? Старик пытается мной манипулировать? А если да – то какую цель он преследует?
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказал я.
Зэнгер наклонил голову набок. Я отчетливо увидел его морщинистую шею возле воротника, которая была похожа на сморщенную пергаментную кожу ископаемого животного. Зэнгер был стар, слишком стар. Он давным‑давно должен был умереть. Черт знает, на каких лекарствах он еще держался.
Профессор долго молча смотрел на меня. Потом он покачал головой, как будто хотел сказать, что не верит своим глазам.
– Ты действительно не знаешь? – недоверчиво переспросил он. – Это не игра по маленькой. Ты… Ведь есть другой Франк Горресберг, который сидит глубоко внутри у тебя, для которого благородный Франк Горресберг, спаситель вдов и сирот, – абсолютно неизвестный субъект.
И снова я увидел эту улыбку, которая превратила губы профессора в острый, убийственный серп. Он достал из кармана халата рацию и набрал номер.
– Доктор Кранцер? Это Зэнгер, – через несколько мгновений проговорил он. – Пожалуйста, выведите на монитор в Комнате № 100 изображение камер слежения. Я бы хотел еще раз посмотреть ту сцену, в которой доктор Шмидт и сестра Карла входят в комнату с дефибриллятором.
Затем профессор коротко кивнул и снова опустил рацию в карман.
– Ненавижу эти маленькие штучки, – сказал он, качая головой, – но иногда без них никуда.
Я оглянулся вокруг. Онемение в моих членах постепенно проходило, но я все еще двигался очень слабо. Я нигде не заметил камеры.
Казалось, Зэнгер правильно понял значение моего взгляда. Костлявым кривым указательным пальцем левой руки он показал на решетку вентиляции на противоположной стене.
– Там, внутри, камера, – пояснил он. – Пациенты ведут себя более непринужденно, пока не знают, что за ними наблюдают. Есть еще и вторая камера…
Зэнгер снова улыбнулся.
– Нужно всегда иметь туза в рукаве, правда? Кто знает, может, ты еще раз удивишь меня, Франк. Но можешь быть спокоен, здесь, в крепости, каждый угол под видеонаблюдением. Это просто поразительно, на что способна современная техника. У нас даже есть такие линзы видеокамер, которые не больше булавочной головки.
Здесь, в крепости! Слова старика ошеломили меня, словно второй электрошок. Должен ли я это понимать так, что я все еще нахожусь в крепости Грайсфельден? Этого не может быть! Ведь это высокотехнологичная клиника! Я находился в операционной! Ни за что не поверю, что это Грайсфельден! И вообще: большое спасибо вам, доктор Зэнгер, за такую заботу о психике вашей жертвы. Вы почти убедили меня в том, что за мной не наблюдают и я могу вести себя совершенно непринужденно. Это очень мило с вашей стороны. На противоположной стене включился средний монитор. План комнаты был показан в несколько искаженном виде и с высокой точки, что соответствовало указанию Зэнгера на камеру в вентиляции. Открылась дверь. Вошел молодой врач с растрепанными светлыми волосами, который скорее выглядел как обычный цивильный человек, нежели как образованный врач, а за ним молодая рыжеволосая медсестра. Они вкатили тележку, на которой размещался дефибриллятор.
Едва они подошли ко мне, медсестра быстро сорвала с меня сорочку, и я почувствовал, как покраснели от стыда мои щеки, когда я увидел на видео себя, лежащим голым перед молодой девушкой. Она поспешно сорвала с моей груди все электроды, которые крепились к моей коже маленькими присосками. Врач потер две пластины дефибриллятора друг о друга, а после того, как сестра удалила электроды, она сняла и маленькие измерительные чипы из‑под пластыря.
– Готово? – нетерпеливо спросил врач.
– Еще секундочку, – я заметил, что у девушки очень приятный голос, даже сейчас, когда она была явно взволнована и спешила. – Мне нужно еще удалить иглы для вливаний.
– Мы теряем его! – настаивал врач и резко кивнул головой. – Забудьте об электродах и иглах. Отойдите назад, Карла. Сколько весит этот парень?
– Шестьдесят три килограмма, – ответила девушка и послушно отошла в сторону.
– Тогда давайте сто девяносто джоулей, – врач еще раз потер плоские металлические пластины друг о друга, пока сестра наклонилась над прибором и повернула регулятор.
Врач наложил пластины мне на грудь. Наверное, выключатели находились на ручках. По крайней мере, я увидел, как моя грудь поднялась, как будто гигантский кулак ударил меня прямо из‑под матраца. Я невольно вздрогнул, созерцая это зрелище, и на несколько мгновений я вспомнил сон, из которого меня выдернул дефибриллятор: мальчик в скаутской форме, ребенок, который заслонил мне дорогу к свету…
– Еще раз! – потребовал врач.
Пока прибор в руках доктора снова заряжался, раздался пронзительный писк. Сестра нанесла на металлические пластины дефибриллятора прозрачный гель, и писк прекратился.
– Давайте на этот раз двести двадцать джоулей, Карла, – блондин быстро потер электроды друг о друга, чтобы лучше распределить гель. Затем он снова наложил их на мою грудь.
Я судорожно сжался. Сцена повторилась и напряженный до кончиков ушей я смотрел, как мое безжизненное тело на мониторе поднимается, готовое к тому, чтобы уже в следующий момент снова вернуться в мучительную реальность. Наконец врач отложил пластины в сторону, вооружился стетоскопом и начал прислушиваться к моему сердцебиению. Через несколько мгновений он довольно кивнул.
– Мы вернули его, – выдохнул он.
Я видел на мониторе, как я приоткрыл веки. Что‑то смущало меня в этой сцене. Мне казалось, здесь что‑то не так. Конечно. Я не открывал глаза в этот момент, это был не я. Я никогда не видел этого врача и эту медсестру живыми!
– Господин Горресберг? Вы слышите меня? – молодой врач улыбнулся. – Здорово вы нас напугали.
Я повернул голову и посмотрел доктору прямо в глаза. Движение было какое‑то отрывистое, как в пантомиме, изображающей движения робота. Я вообще веду себя не как я, решил я. Что‑то было по‑другому. Не только пластика движений, но и взгляд, мимика, выражение лица…
– Ты сделал мне больно.
Я не мог поверить своим ушам. Я видел, как шевелились мои губы, но из громкоговорителя донесся голос ребенка, маленького мальчика!
Врач и сестра удивленно посмотрели друг на друга. Вдруг врач схватил пластины дефибриллятора. Очень медленно он поднял их и прислонил их с двух сторон головы к вискам.
– Доктор Шмидт… – В глазах медсестры отразился чистый ужас, и я – тот Я, который смотрел на это изображение, затаил дыхание от страха.
В следующее мгновение врач коротко вздрогнул и вдруг как‑то поник весь, словно марионетка, у которой обрезали сразу все ниточки.
– А теперь поставь восемь микросекунд и триста шестьдесят джоулей, – приказал детский голос.
Сестра Карла исполнила приказание, как будто она была верной сообщницей моей скромной особы. Она повернула регулятор наверх и наклонилась над доктором.
– Я думаю, доктор нуждается в лечении, – проговорил детский голос очень сухим тоном, а Франк на мониторе шевелил в это время губами.
Карла пригнулась к молодому доктору. Она прислонила пластины к вискам доктора, в результате чего тело врача от сильного удара током выпрямилось, как это было и с моим телом несколько минут назад. Но движение тела доктора существенно отличалось от моего тем, что после этого оно уже безвольно и бесчувственно опустилось на пол. И в этом было что‑то окончательное.
Рыжеволосая медсестра содрогнулась от ужаса. Она вдруг поняла, что натворила. На какой‑то короткий миг она в панике попыталась бежать, одним прыжком она кинулась к двери, но детский голос, исходивший из моего рта, приказал ей остановиться.
– Ты слишком взволнована, Карла, – сказал мальчик, который сидел в моем теле. – Думаю, тебе следует принять успокоительное средство.
Медсестра застыла на полпути, посмотрела на меня и вдруг покорно кивнула как добросовестная карьеристка, которая не хочет, чтобы кто‑то заметил, как трудно ей дается требуемое действие. Она схватила огромный шприц, который был вмонтирован в аппарат, стоящий возле моей постели, достала из кармана своего халата упаковку с одноразовой иглой и насадила ее на шприц. Казалось, на короткий миг она засомневалась.
Она замерла и посмотрела широко раскрытыми от ужаса глазами на лежащего у ее ног молодого доктора. Его тело совершенно безжизненно лежало на стерильном полу. Стеклянный взгляд его глаз был устремлен в бесконечность, а из уголка его рта вытекала тоненькая струйка слюны.
Но неожиданно ужас в глазах Карлы сменился решительным рвением. Резким взмахом она подняла шприц, открыла рот и сделала себе в язык инъекцию прозрачной жидкости. Едва она проделала это, как выражение ее лица изменилось, как будто именно сейчас она, наконец, осознала, что она только что сделала. Она сильным движением отбросила шприц подальше от себя и начала плеваться, как будто таким образом она могла избавиться от успокоительного, которое уже проникло в ее кровь. Затем она зашаталась. Она неуверенными движениями села на пол рядом с мертвым доктором и через несколько мгновений сползла на пол рядом с ним. Правой рукой она обняла ножку стула, безуспешно пытаясь уцепиться за нее, чтобы подняться. В горле у нее захрипело. Потом она затихла.
Я увидел, как я снова опустился на постель и закрыл глаза. Несколько мгновений я лежал так в полной неподвижности. Вдруг я открыл глаза, замигал, ослепленный, и с удивлением начал озираться вокруг.
– Такое впечатление, что в тебе уживаются две личности, – язвительно заметил профессор.
Мое сознание руками и ногами отбивалось от того, чтобы принять очевидное.
– Фильм смонтирован! – потеряв самообладание, выпалил я. – Ничего подобного не было! Я…
– Смонтирован? За такое короткое время? Лучшие киностудии мира не способны на это. – Профессор взглянул на тяжелые серебряные часы на своем запястье. – Не прошло и полчаса с того момента, когда была сделана эта запись. Экран не лжет.
– Значит, фильм был снят заранее, – упрямо настаивал я. – Это все было разыграно. А потом вы и в самом деле убили этих людей…
Я слышал, как от волнения прерывался мой голос, так быстро я говорил. Казалось, этими словами я пытался как‑то защититься от действительности.
Профессор Зэнгер провел своей костлявой рукой по такому же тощему подбородку.
– Да, это, пожалуй, было бы возможно, – ответил он. – Но зачем? Какой в этом смысл?
– Вы хотите манипулировать мной! – закричал я в отчаянной злости.
Старый профессор даже с какой‑то кротостью покачал головой.
– Зачем? – повторил он, и я с ужасом отметил про себя, что слова его прозвучали искренне. – Манипулировать человеком, которому осталось жить максимум три дня. Что мне это даст? Неужели две человеческие жизни – соразмерная плата за такую роскошь?
Сухая логика его слов заставляла меня еще сильнее протестовать против них. Профессор Зэнгер все это заранее спланировал! Даже если я никак не мог постичь, какой цели все это служило. В конце концов, это уж слишком сложная задача понять, что происходит внутри такого человека, который еще в военные времена проводил принудительные усыновления, а потом огромную часть таким образом полученных детей, беззащитных, ни в чем не повинных детей резал на куски и выставлял в этой ужасной коллекции под башней. Все эти быстрые и звучащие убедительно ответы, которые давал старик, были явно заранее подготовлены, может быть, даже не им одним. Они звучали без малейшего оттенка злости, без какого‑либо смущения, так, как будто он их давно выучил наизусть. Именно это и служило доказательством того, что что‑то здесь не так!
Или того, что это в самом деле правда, возразил не унимающийся внутренний голос, который уже не раз оказывался прав. Если говоришь правду, не требуется долгих раздумий.
– Ну что, начинаешь, наконец, осознавать правду? – спросил Зэнгер, как будто он прочел мои мысли. – Да, ты герой сегодняшнего вечера. В плите на кухне, там, наверху в крепости, спрятан патрон с нервнопаралитическим газом. Собственно говоря, затем вас всех сюда и пригласили, чтобы все вы собрались там. В одном месте, подальше от посторонних свидетелей.
Он самодовольно улыбнулся, высвободил табурет, который последним своим предсмертным объятием обхватила Карла, и уселся на него.
– Никакого завещания никогда не существовало, – продолжал он. – Я хотел отравить газом все третье поколение, чтобы затем в полном покое провести все необходимые манипуляции. У всех у вас опухоли, с которыми вы в лучшем случае способны прожить не более года. Слишком был велик риск, что скоро вы попадете в клиники и я уже не буду иметь к вам доступа. Ну и, кроме того, добавлю, что конечно же мне было любопытно посмотреть, как далеко может зайти группа интеллигентных молодых людей, чтобы получить предполагаемое миллионное наследство. Было весьма интересно наблюдать, как жажда денег снимает всякие моральные запреты. – Он двусмысленно улыбнулся, но быстро лицо его снова приобрело серьезное выражение. – Ну а еще интереснее конечно же было наблюдать за тобой, – заявил он. – Как ты крадешься по крепости, словно загнанное дикое животное. И как, когда была отрезана обратная дорога, как ты превратился в это чудовище. Я прикрыл отход фон Туна, потому что я опасался, что в твоем обществе ему грозит опасность. И потом стал наблюдать за тобой.
– О чем вы говорите? – Мне не хотелось услышать ответ. Он опять будет меня обманывать. Он все время лгал. Я изо всех сил держался за это представление.
– О твоих убийствах, – без обиняков заявил старик. – Ты что, еще ничего не понял? Это ты убийца, Франк. Тот злобный маленький мальчик внутри тебя, который никак не может простить своим друзьям того, что случилось однажды в первое воскресенье летних каникул вот уже почти двадцать лет назад. Это совершенно все равно, что полицейское расследование оценило это как несчастный случай: это не был несчастный случай, когда Мириам упала с башни. Так же, как и смерть Марии не была самоубийством. И тот маленький мальчик внутри тебя знает, что она стояла на том же самом месте, где и Мириам тогда. И как она танцевала на зубьях. Это все вовсе не совпадение. Это ты все подстроил.
Зэнгер смерил меня взглядом, в котором отразилось нечто между признанием, заботой и отвращением.
– В тот раз потребовалась сила пяти моих учеников, чтобы вынудить Мириам прыгнуть с башни. А нынешней ночью ты сделал это один, – сказал он. – И это при том, что Мария имела возможность защититься от тебя. Ты даже представить себе не можешь, что значило для меня быть свидетелем этой дуэли, – его голос приобрел заговорщический тон. – Спустя пятьдесят с лишним лет сбылась мечта, ради которой был организован весь проект «Прометей». Ты – живое оружие. Ребенок, появления которого так ждал от нас Гитлер.
– Я не убийца, – мой язык одеревенел. Успокоительное все еще действовало, но, несмотря на это, все во мне противилось этой мешанине изо лжи и расизма, в которую меня пытался втянуть этот дряхлый старик.
– Какие еще тебе нужны доказательства? – еще раз осклабился профессор. – Сегодня я, наконец, могу констатировать, что мы сдержали обещание и создали группу верных фюреру людей с паранормальными способностями. Затем и эта школа. Частично она была лишь прикрытием, но ее целью было воспитать детей абсолютно верных нашим идеалам. Они должны были быть детьми, потому что только детская психика достаточно гибка. Их разыскивали для нас штурмбанфюрер Краузе и многие другие: детей младше десяти лет, которые соответствовали всем арийским признакам. Они должны быть светловолосыми, голубоглазыми, здоровыми от природы и конечно же одаренными. Тысячи детей из оккупированных областей проходили так называемый интеллектуальный тест. Опыты, которые впоследствии проводились при помощи карт Зенера, мы начинали с игральных карт. Дети садились за тонкой деревянной стенкой и должны были угадывать, какую карту открывает проверяющий. Я всегда был того мнения, что во время этого опыта наиболее одаренные чувствуют, глядя на проверяющего, на какую карту он смотрит. Нам нужны были дети, которые способны проникнуть в мысли других. Он покачал головой и глубоко вздохнул.
– Ты представить себе не можешь, как же тяжело было найти самых одаренных, – продолжал он. – К концу войны у нас было всего двадцать четыре человека. Кроме того, позже мы установили, что способности части детей могут возрастать при стимуляции звуковыми волнами низких частот.
Звуковые волны низкого диапазона, отдалось у меня в голове. Басы? Дрожание пола под моими ногами? Дрожь в моих внутренностях…
– После падения тысячелетнего рейха было понятно, что мы должны временно приостановить наши опыты, – голос профессора снова проник в мои мысли. – Небольшая кучка ученых узких специализаций и технических сотрудников, которые принимали участие в проекте «Прометей», не возбуждала интереса у союзников, в отличие от тех инженеров, которые занимались разработкой ракет и реактивных истребителей. Наш исследовательский проект был так мал, что власти союзников просто не обратили на него внимания. Но условия послевоенного времени не позволили нам сразу заняться продолжением работы. И только когда я в начале пятидесятых открыл в этой крепости школу, работа над проектом возобновилась. Ты не поверишь, как тяжело было после военной неразберихи разыскать детей. Но, к счастью, мы смогли собрать почти всех после того, как мне удалось выхлопотать для них стипендию, потому что большинство из них были в детских приютах. Закончить частную закрытую школу было для них шансом для дальнейшей жизни. Окончание нашей школы и обещание стипендии Зэнгера для продолжения учебы – это был ключ к дальнейшему благосостоянию.
– Мои родители были не слишком богаты, – перебил я словоохотливого старца. – А они тоже окончили вашу школу. Значит, все ваши обещания были лишь пустым звуком?
Большим пальцем руки Зэнгер провел себя по губам.
– Ты не прав, – возразил он, – хотя твой упрек отчасти справедлив. В рамках опытов выяснилось, что все особо одаренные предрасположены к образованию опухолей в передней зоне мозга.
– А может быть, эти раковые заболевания – следствие ваших опытов? – ответил я, но это возражение было высказано почти шепотом. Я уже не чувствовал своих рук и ног. Неужели доза успокоительного, поступавшего в мои вены, еще повысилась? Во всяком случае, у меня было чувство, что мне приходится мешать в горшке очень густую манную кашу.
– Да, мы действительно думали и об этом, – невозмутимо ответил старик. – Но при этом выяснилось, что никто из ученых, которые также подвергались воздействию низкочастотных волн и другим влияниям, не заболел. Так что это как‑то было связано с этими паранормальными способностями. К сожалению, нам так и не удалось решить эту проблему. Но, возможно, твой мозг поможет нам продвинуться дальше в ее решении. Такие метастазы, как у тебя, мы еще ни разу не наблюдали. Возможно, ты будешь тем ключом, который позволит нам совершить настоящий прорыв.
– Почему? – холодно спросил я.
Профессор презрительно фыркнул.
– Вечный вопрос морализаторов ученым, – язвительно сказал он. – Если бы мы думали об этом «почему?», люди все еще сидели бы в пещерах. Задачей исследователя является докопаться до корней. Ничего не принимать на веру, а все проверять и перепроверять. И иногда нужно иметь мужество перешагивать через границы. Только так можно расширить горизонты человечества.
– Десятилетиями проводя эксперименты над детьми и представляясь при этом их благодетелями, – прошептал я.
Зэнгер сердито наморщил лоб. Он кому‑то кивнул. До сих пор я думал, что в комнате мы с ним одни, но теперь в поле моего зрения появились оба огромных санитара и начали снова прикреплять к моему телу электроды для ЭЭГ и ЭКГ. Сначала я не понял, к чему это. Зэнгер показался мне озабоченным, торопил обоих санитаров, а потом начал внимательно изучать результаты измерений, которые появились на мониторах.
– Вы боитесь меня, не так ли? – спросил я. Я не был в этом уверен. Мой вопрос был скорее попыткой изобличить Зэнгера во лжи. Если видео, которое мне только что показали, подлинное, думал я про себя, то старик должен бояться меня, как черт ладана.
– Скажем так, что я не хочу кончить как доктор Шмидт, – дипломатично ответил Зэнгер. – Для той дозы успокоительного, какую закачали в тебя, ты довольно упрямый. Хотя это всегда было твоей отличительной чертой, Франк.
Он отвлекся от мониторов и взглянул мне прямо в лицо.
– Мне совершенно ясно, что ты считаешь меня чудовищем, – сказал он. – Но то, что мы делаем, должно быть сделано. Исследования подобного рода уже десятилетия проводятся в США и России. Например, проводятся эксперименты по передаче телепатических сообщений экипажам подводных лодок. Погруженные подводные лодки не досягаемы для спутниковой и радиосвязи. А телепатическая связь возможна и на больших глубинах. В конце шестидесятых годов в Советском Союзе было создано больше двадцати центров для исследования паранормальных явлений. Большинство таких центров подчинялись военным или КГБ. Рассказывают удивительные истории о достигнутых там успехах. Прежде всего, эти институты боролись с недоверием к политическому руководству. Там занимаются не наукой в обычном понимании и очень тяжело все время воспроизводить опыты с постоянно повторяющимися результатами, которые только подтверждают свою собственную достоверность. Чтобы не остаться в хвосте, американцы тоже занялись исследованием паранормального. В форте Мид создали отделение под названием – Старгейт. Во время первой войны в Заливе союзники дали этому подразделению задание найти место, где скрывался Садам Хусейн. На побережье все время находилась специальная часть, чтобы похитить диктатора во время операции под покровом ночи.
Зэнгер улыбнулся.
– Что из этого получилось, известно. В 1995 году Старгейт раскрыли. А когда к власти пришел Буш‑младший, ЦРУ и военные снова привлекли к работе парапсихологов. Никто так и не понял, что в этих вопросах решающее значение имеет время. Всем правительствам не хватает временной перспективы, которая абсолютно необходима, чтобы привести к решительному успеху. Современная политика утеряла значительные способности наших предков. Уже не мыслят о долгосрочных планах, а цепляются за успехи одного дня, как это ни банально. И исследовательский проект, который располагает хотя бы десятилетним отрезком, просто не укладывается в узкие временные рамки, поэтому остается невостребованным. И хотя наш проект «Прометей» со времен последней мировой войны финансируется из скромных фондов, которые никак нельзя сравнить со средствами, которые выделяются на это в Советском Союзе и США, он является самым далеко идущим и успешным проектом современности.
– Да кем вы себя возомнили? – Я вовсе не был уверен, что понял хотя бы половину из того, что здесь наговорил профессор, но того, что я понял, было достаточно, чтобы почувствовать порыв освободиться от моих оков, которыми меня прикрепили к ложу санитары. Однако это была слабая попытка, потому что широкие ремни не позволяли никаких движений. Они так туго натянулись на моей груди, что мне стало трудно дышать, а на коже появились темно‑красные следы.
– Вы действительно думаете, что вам удастся повернуть ход истории по вашему желанию? – гневно спросил я старика.
Профессор еще раз бросил неуверенный взгляд на монитор.
– Поразительно, – сказал он через несколько секунд. – Твои эмоции способны в значительном объеме подавлять действие того наркотического коктейля, который ты получаешь. Любой нормальный человек, получи он такую же дозировку, уже давно оказался бы в коме. Боюсь, что твоя печень и твои почки скоро выйдут из строя.
– Циничный ублюдок, – буркнул я, обессиленный напрасной попыткой освободиться от ремней.
– Я считаю себя высокоморальным человеком, – ответил Зэнгер, и голос его звучал так, как будто он был совершенно убежден в искренности своих слов.
В моих ушах его слова звучали как чистый сарказм. Профессор Клаус Зэнгер – высокоморальный человек? Святая мать Тереза – убогая проститутка, которая хладнокровно убила десятки людей? Это смешно!
– Какая же мораль может допустить проведение опытов над людьми по поручению Гитлера, и даже через шестьдесят лет после окончания войны все еще продолжать их? – горячо проговорил я с той энергией, которая неизвестно откуда бралась.
– Ты мыслишь слишком эмоционально, – Зэнгер сделал примирительный жест левой рукой. – Конечно, это привилегия молодости, но в дальнейшей жизни это ничего не дает. Ведь ты не можешь не знать, что уже сейчас есть фирмы, которые могущественнее многих государств? И это будет продолжаться. Такие промышленные структуры не поддаются контролю. Наоборот, такие мегафирмы в значительной степени способны влиять на политику. Я представляю маленькую группу ученых, интеллектуалов и промышленников, которые хотят воспрепятствовать развитию в таком направлении. И нам не нужна армия, чтобы достичь своих целей. Войны – это не что иное, как неразумное уничтожение людских резервов и денег. Мы будем действовать гораздо тоньше.
Я не понимал, что старик хотел этим сказать, но мне и не хотелось об этом спрашивать. Он немного передохнул и снова разразился потоком слов. Слова выливались из его рта, как вода из источника. Или как гной из зараженной раны. Мое уважение к Зэнгеру, если я когда‑либо и испытывал таковое, сильно ослабло, как только я подобрал к этому подходящую метафору.
– Возьмем, к примеру, последнюю войну в Ираке, – сказал профессор. – ЦРУ могло бы использовать кого‑либо вроде тебя для того, заставить Саддама Хусейна во время публичной речи пустить себе пулю в висок, устроив представление перед работающими камерами. После этого, возможно, страна и погрузилась бы в хаос гражданской войны. А США поддержало бы угодную им группировку и таким образом снова смогли бы контролировать обстановку. А наша стратегия была бы другой. Мы бы внедрили одаренного агента в ближайшее окружение Саддама Хусейна, чтобы оказывать на него долгосрочное влияние. И мы превратили бы его в совершенно другого человека. И таким образом мы избежали бы гражданской войны и построили бы справедливое государство.
То, что я услышал, сбило меня с толку. То, что рассказывал профессор Зэнгер, шло вразрез с тем, что я узнал за последние часы о его личности, так что я даже не мог взять в толк, почему его слова звучат настолько разумно. Тот, кто мучает детей, просто не может быть хорошим человеком. Что‑то не так в его аргументации…
– А что бы произошло, если бы в Ираке состоялись свободные выборы? – наконец спросил я. – Ведь именно это должно было быть целью, которую вы преследовали бы, делая Саддама хорошим человеком? Следующим президентом вы тоже стали бы манипулировать? И во что бы превратились бы тогда свободные выборы? Тогда страной управляло бы ваше творение, а не человек, которого народные массы выбрали своим президентом.
Глаза Зэнгера в какой‑то момент блеснули враждебно. Я попал в слабое место, торжествующе подумал я. Это был пункт, на который надо было только тихонько нажать, чтобы исчез весь налет человечности. И все‑таки, отвечая, он постарался придать своему тону отеческое, спокойное звучание.
– Знаешь, мальчик мой, – вздохнул он, – уже в античные времена Аристотель заметил, что демократия – одна из самых плохих форм правления, потому что она постоянно приводит к диктатуре посредственности. Обретший форму ленивый компромисс. Здесь невозможны ясные решения. Но эту систему можно принять как формальную, если можно влиять на умы политиков. Подумай, ведь можно ослабить эгоизм и влияние лоббистов. И править всем будет только разум. И это позволит осуществить мечту планетарного мира.
– И мечту эту начал осуществлять гитлеровский режим по поручению диктатора, – саркастически заметил я.
Профессор засмеялся.
– Ты никак не поймешь возможностей, – качая головой, ответил он. – Он был бы нашим первым опытным объектом. Он создал сильное государство. Мы вернули бы этому государству гуманное содержание и постепенно устранили бы все проявления нацистского режима.
– И именно над этим работали штурмбанфюреры вроде Краузе, – возмущенно отреагировал я. Я все меньше верил в то, что Зэнгер сам убежден в том, что говорит. Насколько плохим может быть человек? Насколько долго он может закрывать глаза самому себе? И заслуживает ли такое бесчувственное существо, как он, вообще звания человека? – Человек, который похищал детей и совершил множество преступлений! – добавил я.
– Мир не может быть только белым или черным, мой мальчик, – ответил Зэнгер с отеческой улыбкой или даже с улыбкой дедушки, которая так плохо ему удалась, что можно было с уверенностью сказать, что этот человек наверняка не имеет ни собственных детей, ни тем более внуков. – Чрезвычайные времена требуют чрезвычайных мероприятий. Цель оправдывает средства.
– Такой формулировкой можно оправдать любое преступление – это случилось из благородных побуждений, – сказал я и зло засмеялся. – Что это будет за мир, который вырастет на таком основании?
Жалкая улыбка исчезла с лица Зэнгера. Вместо этого он сердито покачал головой.
– Ты просто не хочешь этого понять, не так ли? – спросил он. – Ты все тот же упрямый осел, каким ты был в двенадцать лет! Каждый партизан знает, что самый эффективный способ разрушить государство – это преобразовать его изнутри. Именно это мы и сделали. Нужно попасть в волчье логово, чтобы добраться до их глоток.
Казалось, в словах профессора содержался какой‑то медленно действующий яд. Нельзя было отрицать, что им была присуща какая‑то внутренняя логика, хотя и извращенная и сложная. Но может ли человек, который уже однажды запачкался кровью невинных, снова стать порядочным? Разве такой компромисс не завершится тем, что медленно вернешься к тому, что было побеждено в самом начале пути?
Мир без войн и несправедливости… Это ли не цель, за которую можно и погибнуть… Но имеют ли право люди вроде этого профессора Зэнгера в будущем решать, что справедливо, а что несправедливо? Я снова в который раз вспомнил о кабинете ужасов в подземелье, эти мысли будут преследовать меня до самой моей смерти, которая, кстати, не за горами. Выставка законсервированных преступлений. Собрание мрачных опытов, которые проводились на человеческих существах. Тот, кто проделал все это, не может иметь право решать судьбу этого мира. Если хоть часть того, что рассказывали фон Тун и Зэнгер, правда, то я, Франк Горресберг, уже однажды смог остановить этого профессора.
Но, к несчастью, я не мог припомнить как.
– А что тогда случилось с Мириам? – спросил я.
Профессор скрестил свои руки перед грудью. На его руках была старческая морщинистая розовая кожа с ужасными коричневыми пигментными пятнами и толстыми опухшими сосудами, которые сильно выделялись на ней, как будто фактически лежали сверху на коже запястья и были всего лишь покрыты глазурью, чтобы немного их замаскировать. Казалось, что возраст расплавил все мясо с его пальцев. На лице старика явно читалось сомнение. Я втайне рассчитывал на то, что старик вообще не станет отвечать на мой вопрос, но через некоторое короткое время Зэнгер обстоятельно откашлялся.
– История с Мириам… В тот раз ты почти уничтожил всю мою работу, хотя я прекрасно знаю, что это никогда не входило в твои планы, – начал профессор с вымученной улыбкой на губах. – Мириам была очень красивой девочкой. Ей еще не было четырнадцати, но выглядела она немного старше своего возраста. Ее отец был важным послом в Бонне.
Он беспомощно пожал плечами, при этом мне было не понятно, что означает этот жест. Имел он в виду, что он никак не мог обойти тот факт, что ему пришлось принять в школу девочку южного типа, или это относилось к тому, что он собирался рассказать дальше? А может быть, это относилось к обоим обстоятельствам.
– Несчастье случилось в первый день летних каникул, – сказал Зэнгер после неловкой паузы, во время которой он, видимо, подыскивал нужные слова. – Воскресенье. Я помню об этом, как будто это было вчера. Утром всех учеников, которых не забрали родители, отвезли на вокзал. Большинство учителей тоже уехали из школы – кроме тех немногих, кто были посвящены в тайны проекта, разумеется. На вечер была намечена серия опытов в крепостной башне. Мы хотели провести эксперимент со звуковыми волнами. И к этому моменту никто не знал, что ты, Франк, договорился с Мириам. На ближайшей остановке она просто сошла с поезда и вернулась назад. От станции «Бад Мюнстерейфель» она села на рейсовый автобус до Грайсфельдена. Там на деревенской площади ее встретил ты. Время эксперимента ты просто пропустил мимо ушей. Вы планировали, что она проберется в общежитие девочек и пару дней побудет там. Своим родителям она написала письмо, что она на несколько дней поедет в гости к подружке, и поэтому дома ее не могли хватиться. К вечеру вы пробрались в крепость. Пятеро твоих друзей: Стефан, Эд, Юдифь, Элен и Мария весь вечер провели на эксперименте. Их телепатические способности были значительно сенсибилизированы. Они чувствовали, что ты вернулся в крепость, и они разозлились на тебя, что ты их предал. Так они думали, по крайней мере. Мария была их лидером. Я в точности не знаю, какая муха ее укусила. Должно быть, это была цепочка несчастливых обстоятельств. Все они были в агрессивном настроении, а Мириам была очень восприимчива к их телепатическим манипуляциям. Они установили контроль над Мириам и заманили ее в тайное исследовательское помещение. А поскольку эти помещения были доступны только для тех, кто знал потайной вход, охраны там не было. И вы все беспрепятственно проникли в башню, святую святых нашей научной работы. Уже одно это было настоящей катастрофой! Но мало того, дошло еще дело до ссоры. Пятеро подготовились. Первоначально ты должен был получить хорошую взбучку за свое непослушание, но тут Мириам бросилась наверх на смотровую площадку. Ты побежал за ней, остальные бросились вас догонять, а потом…
Старик запнулся. Казалось, его действительно трогала эта история, которую он рассказывал, а не то уже упомянутое им обстоятельство, что из‑за этой истории чуть не пропал труд его жизни.
– Я тогда оставил вас без присмотра, – наконец продолжил он, переведя дух. – Это моя ошибка. Мария и остальные заставили Мириам подняться на зубья. Я видел это из своего кабинета. Там они заставили ее танцевать этот гротескный танец. Я слышал музыку, знаешь, пластинка с песнями Лали Андерсен. Как раз звучала Лили Марлен, и довольно громко… Песня раздавалась по всему двору, а Мириам на зубьях танцевала. А потом она вдруг прыгнула. Не как самоубийца, а как гимнастка во время трюка. А Стефан и Эд держали тебя. И ты не мог сделать ничего, а только смотрел на это. Ни физически, ни душевно ты не мог противостоять всем сразу.
Зэнгер глубоко вздохнул. Мне показалось, что он даже испытал небольшое облегчение, когда рассказал всю эту историю в подробностях. В мои намерения не входило доставлять ему удовольствие, но все же я позволил ему говорить дальше. Мне хотелось знать все. И профессора не пришлось дополнительно уговаривать. Его красноречие было удивительно. После того как я довольно продолжительное время беседовал с фон Туном, мне было уже трудно представить, что его поток речи можно еще превзойти, но Зэнгер давно опередил старого адвоката и по времени, и по количеству слов. Должно быть, беседы с беззащитными детьми и привязанными к постелям пациентами были для него чем‑то вроде самотерапии, которую практикуют многие пожилые люди, чтобы, например, еще раз пережить и переработать ужасы пройденной войны, свою гордость за дело, за которое они боролись. А может быть, фон Тун и Зэнгер пытались таким образом очистить свою совесть…
– Смерть Мириам скрыть не удалось, – вздохнул профессор. – Дело дошло до масштабного полицейского расследования обстоятельств ее гибели. Часть помещений и оборудования была обнаружена, но большинство удалось припрятать и скрыть. Но результатом стало то, что школа привлекла усиленное внимание властей. Также вышло наружу, что за те тридцать лет, которые я занимался руководством школой после войны, много раз доходило до беременности школьниц. И, в конце концов, не оставалось другого выхода, как закрыть школу, а мне выйти якобы на пенсию. Прошло десять лет, пока я, пользуясь поддержкой своих спонсоров, смог открыть здесь, в Грайсфельдене, фирму по программному обеспечению. Во время ее строительства мы тайно создали подземный ход к подземным сооружениям крепости. За те двадцать лет, которые прошли с тех пор, как мне пришлось закрыть школу, у меня было много времени, чтобы подумать, каким путем нужно идти дальше.
– И тут вам пришло в голову озарение, что одним из таких новых путей будет убийство всех нас шестерых, – злобно закончил я.
К моему ужасу, профессор согласно кивнул.
– Я вижу, что не имеет никакого смысла притворяться перед тобой, – вздохнул он. – Да, я хотел убить вас. Вы уже были неуправляемыми. Оставлять вас на свободе было слишком рискованно для общественности. Поэтому вы должны были умереть. Как я уже говорил, на кухне был спрятан газовый патрон, нервнопаралитический газ без вкуса и запаха. Вы бы ничего не заметили. И тут проявились отклонения в твоем развитии… Я должен признаться, я был очарован тобой. И поэтому я не активировал ампулу с газом. Но потом очарование сменилась отвращением. Я понял, что решение собрать вас всех вместе, чтобы убить, было правильным. Невозможно предугадать, куда ты направишь свою агрессию в человеческом обществе.
Горький привкус у меня во рту стал еще сильнее, когда я вдруг осознал, что Зэнгер практически противоречит сам себе, если, конечно, допустить, что у меня на совести были смерти Эда, Стефана и Марии. Но я решил не вдаваться в такие несущественные детали, а послушать, что старик расскажет дальше.
– В известной степени у меня с тобой вышло так же, как у Аристотеля с Александром Македонским, – заявил Зэнгер. – Александр должен был стать совершенным правителем. По государственно‑философской теории Аристотеля монархия при справедливом и мудром монархе является наилучшей из всех мыслимых форм государственного правления. Но Александр превратился в пьющего тирана, который убивал даже собственных друзей. Ты должен был бы стать человеком нового типа, наделенным телепатическими способностями, должен был установить мир на нашей планете. А вместо этого ты превратился в непредсказуемого убийцу, в опасность для общества. И поэтому я приговорил тебя к смерти. Но прежде чем ты умрешь, ты должен увидеть, какие преступления ты совершил.
Старик посмотрел на свои массивные наручные часы.
– Должно быть, уже смонтировали фильм из отрывков камер наблюдения, расположенных в крепости.
Я отказывался воспринимать то, что слышали мои уши. Старик что, совершенно свихнулся?
– Но вы мне не судья! – возмущенно выпалил я. – И как вы только можете…
– Позаботьтесь о том, что бы он в любом случае просмотрел пленку, – не отвечая мне, обратился Зэнгер к санитарам и встал. – И подготовьте инъекции мышечного релаксанта.
И прежде чем я попытался представить себе, что это еще, Господи помилуй, за релаксант, оба санитара подошли к каталке, и раздался металлический лязг. Я не видел, что происходит у меня за головой. Без всякого предупреждения они натянули у меня на лбу кожаный ремень и закрепили голову в прямом положении. Что‑то треснуло, и как будто этого было мало, что может вынести остаток человеческого достоинства, один из санитаров широко раздвинул мои веки своими мясистыми пальцами и наложил прямо на глазные яблоки что‑то неприятно холодное.
Теперь я не мог даже закрыть глаза!
– Что… – растерянно спросил я.
– Нет никаких поводов беспокоиться. Тебе просто зафиксировали голову и вставили расширитель век, – холодно пояснил профессор. – Я хотел, чтобы ты спокойно посмотрел видеозапись и не имел возможности отвернуться или закрыть глаза. Мы довольно давно знаем друг друга, поэтому, я думаю, ты понимаешь, что у меня нет другой возможности, кроме того, как содержать тебя с особыми предосторожностями. Убийство доктора Шмидта и Карлы окончательно укрепило меня в моем решении. Ты видел видео и должен это понимать, Франк. Сначала я думал, что последние дни твоей жизни нужно сделать для тебя настолько приятными, насколько это возможно, но твои неконтролируемые приступы сделали это невозможным. Ты представляешь опасность для каждого, кто находится поблизости от тебя. И поэтому твоя жизнь закончится здесь. Ты должен знать, что такое решение я принимаю без ненависти к тебе. Напротив: это разрывает мне сердце, но я отвечаю за всех остальных, кто здесь находится, и никто больше не должен умереть.
Меня захлестнула мощная волна паники. Я хотел что‑то ответить, но горло схватило спазмом.
– Что будет со мной… – наконец выдавил я из себя, при этом одна часть меня, сидящая глубоко внутри, цинично поздравила меня за такой малодушный вопрос. Разве Зэнгер не объяснил мне весьма подробно, что я обречен?
– Сейчас ты увидишь записи всех тех убийств, которые ты совершил нынче ночью, – ответил Зэнгер. – Это поможет тебе понять меня.
Безумие, пронеслось у меня в голове. Это не может быть ничем иным, чем проклятым старческим слабоумием! Я никого не убивал! И если кто‑то с абсолютно чистой совестью мог сказать, что он не убийца, от которого все мы убегали этой ночью, – то это был я, именно я, независимо оттого, сколько еще сфабрикованных видеозаписей покажет мне этот безумный старик! В конце концов, я же не трогал этого доктора Шмидта и его медсестру. И даже если сама запись подлинная, то они подменили мой голос и те слова, которые я произносил. Эти два безумца зашли в мою палату, покончили жизнь самоубийством, а я, вероятно, вообще еще не проснулся, когда привстал и смотрел на них, в противном случае, я бы все помнил. Как бы там ни было, моя совесть чиста, а воспоминания мои непрерывны. С моего прибытия в Грайсфельден и до того момента, как жирный хозяин гостиницы всадил в меня пулю (замечу при этом, что я был героем, спасая Юдифь от смерти), у меня не было амнезии. Что, к черту, нужно от меня этому дряхлому ученому?
– Если трезво подумать, то это абсолютно логично, – Зэнгер состроил гримасу, которая должна была означать сочувствие. – Сначала Стефан и Эд. Оба они в тот раз держали тебя на башне, когда спрыгнула Мириам.
– Нет, – возразил я, но старик продолжал, не обращая на меня внимания.
– Ну а потом, конечно, Мария, – продолжал он. – Она была движущей силой в этой жуткой детской игре. С ней ты поступил иначе. Поскольку Эд и Стефан всего лишь банально воспользовались своей физической силой, чтобы удержать тебя, ты не стал пользоваться своими особыми способностями. Ты просто убил их ножом. Но с Марией ты хотел расплатиться той же монетой. Ты даже не прикоснулся к ней… – Старик глубоко вздохнул. – Но оба мы знаем, что тебе это и не нужно. Ты принудил ее умереть так же, как умерла Мириам. Я не знаю, какие уж такие ужасные картинки ты ей нарисовал, что она вдруг так сильно… Ты заставил ее танцевать на зубьях точно так же, как она тогда заставила делать Мириам. Но все‑таки у Марии еще хватило сил, чтобы застрелиться. Я думаю, это не входило в твои планы. Ты ведь хотел, чтобы она просто свалилась с башни, ведь так? Она должна была пережить весь тот страх, который тогда пережила Мириам.
На последней фразе профессор наклонил голову. С вопросительной миной он уставился на меня. Если бы я только мог видеть его глаза, подумал я. Как они могут выглядеть, глаза этого чудовища? Что бы я мог прочесть в них в такой момент? И вот еще что: неужели профессор Зэнгер действительно думал, что я поддамся на его провокации?
– Вы очень больной человек, профессор.
Я был невероятно горд собой. Мой голос прозвучал абсолютно твердо, твердо и невозмутимо, а не как у осужденного, которого только что привязали к плахе. Может быть, у меня теперь есть последняя возможность доказать себе самому и миру, который никогда в сущности мной не интересовался, что за личиной слабака скрывается настоящий мужчина. И я хотел ее использовать. Если уж мне суждено умереть, то я хотел бы при этом разобраться с самим собой.
– Тебе вовсе не нужно отвечать, мой мальчик, – профессор проигнорировал мой вопрос. – Я знаю, что это так и есть. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя, потому что у меня есть ключ ко всем воспоминаниям, которых тебе не хватает. Фильм покажет тебе, что я не лгу. Ты сам не представляешь, какая опасность заключена в тебе. Поэтому инжектор установлен так, что ты будешь получать мышечный релаксант, как только ЭЭГ покажет необычную активность коры головного мозга. Твои мысли могут убивать, мой мальчик.
Если бы это было так, то Зэнгер давно был бы мертв.
– Вы же можете убить меня прямо сейчас, – сказал я. – К чему этот напрасный труд?
Профессор сделал жест рукой в сторону, как будто от чего‑то отмахнулся.
– Я хочу, чтобы ты понял, почему ты должен умереть.
– А как…
– К сожалению, у меня больше не было возможности выяснить, на что ты еще способен, – оборвал меня Зэнгер на полуслове. – Во всяком случае, я должен исходить из того, что ты действуешь быстро и решительно, как показывает запись убийства доктора Шмидт и медсестры Карлы. По этой причине я никому не могу позволить долго находиться поблизости от тебя. Тебя убьет инжектор. Им ты не сможешь телепатически управлять. Яд, суксинилхолин, можно сравнить с ядом кураре, только еще токсичнее. Тебе введут десять миллиграмм. Это в два раза больше, чем необходимо, чтобы умертвить любого человека. А так как он будет введен непосредственно через сердечный катетер, он распространится в твоем организме менее чем за тридцать секунд. Он парализует все мышцы человеческого тела. И только сердце продолжает биться. Прекращается дыхание, пока ты еще в полном сознании. Затем организм пытается израсходовать все запасы кислорода в крови. Ты знаешь, что сердце – это тот орган, который потребляет больше всего кислорода? И это приводит к недостатку кислорода. Клетки мышц умирают, а сердце еще работает. По существу это не что иное, как искусственный инфаркт. Говорят, что некроз сердца происходит с чудовищными болями, как будто в течение нескольких минут грудь пронзают горячим кинжалом. Я очень сожалею, что нам пришлось так поступить, что тебе придется это пережить, но это самый надежный способ тебя убить. Почти сразу после того, как сердце начинает отмирать, недостаточное снабжение кислородом начинает ощущаться и в мозге. Самое позднее десять минут после того, как будет инъецирован яд, умирает мозг, хотя умирающее сердце все еще перекачивает кровь, уже отравленную углекислым газом, по всему организму.
Подробное описание моей смерти, или, точнее сказать, процесса умирания, который мне предстоял, испугал меня каким‑то странным, пассивным образом. Само собой разумеется, я понимал, что он говорит обо мне, и я был совершенно уверен, что старый профессор приготовил для меня совершенно особенную, жуткую смерть. Наверное, он был обижен на меня, что я якобы был виноват в том, что ему пришлось закрыть интернат, и гораздо больше, чем он говорил. Но ужас предстоящих мне страданий как‑то не зацепил меня. Я как бы чувствовал себя, словно профессор говорил не обо мне, а о ком‑то другом, он смотрел прямо на меня, а как будто бы мимо, на того, кто стоял рядом, чья судьбы меня чрезвычайно волновала, но не касалась. И таким образом получилась странная дистанция, к которой, наверное, привел тот факт, что во время этих живописаний мое сердце ненадолго ускорило свой темп, из‑за чего, вероятно, дозировка успокоительного повысилась. И я даже был рад этому. Мое положение было обреченным. И к чему мне было протестовать?
Профессор подошел совсем близко ко мне и пожал своей костлявой рукой с высохшими пальцами мою правую руку, которая, также как и левая, была плотно привязана кожаным ремнем вплотную к телу, коротко, но, как мне показалось, тепло.
– Знакомство с тобой было для меня честью, – с улыбкой сказал старик. – В известной степени ты был современным Прометеем. Он принес людям огонь и знание, и боги наказали его, приковав его тяжелыми цепями к скале, и орел прилетал клевать его печень. А чтобы его пытка продолжалась вечно, за ночь печень отрастала. Ты первый человек нового поколения, Франк. И ты продвинешь человечество так далеко вперед, как это не удавалось ни одному другому человеку на земле. И ты лежишь здесь связанный. Но в отличие от Прометея смерть быстро найдет к тебе дорогу.
Старик еще раз прикоснулся к моей руке и пожал ее еще крепче, чем в первый раз.
– Что говорят, когда расстаются при таких обстоятельствах? Счастливо оставаться было бы слишком цинично, – сказал он и состроил гримасу. – Давай остановимся на том, что ты был необыкновенным человеком, встретить которого было для меня большой честью.
Я тронут, с горечью подумал я. Зэнгер выпустил мою руку, кивнул еще раз коротко и отступил. Я не мог видеть, куда он пошел, но я слышал, что его шаги приближаются к выходу. Я также не видел, в комнате ли еще санитары. Моя голова была жестко закреплена, а из‑за расширителей век глаза были широко раскрыты. У меня просто не было другого выбора, кроме как смотреть на средний экран, который висел под потолком прямо перед моей каталкой.
– Каждый приговоренный к смерти имеет право на последнее желание, – тихо прошептал я. – У меня есть такое право?
– Конечно, ты можешь что‑то желать, – Зэнгер остановился в дверях. – Но я тебе не обещаю, что я исполню твое желание.
– Я хочу еще раз увидеть Юдифь и Элен, – сказал я.
– Нет, – решительно ответил профессор. – Это слишком рискованно сводить тебя с другими людьми. Я не знаю, какие силы может высвободить в тебе страх смерти.
– Тогда ответьте мне на один вопрос, – попросил я. – Кто такой доктор Гоблер?
Зэнгер помолчал немного, и мне очень захотелось в этот момент увидеть его лицо, а не тупо смотреть в монитор. Поразил ли его мой вопрос? Или его тонкие губы снова растянулись в циничную, узкую улыбку?
– Это фон Тун тебе сказал, да? – наконец сказал старик, и мне показалось, что я услышал немного сердитые нотки в его голосе, но я не уверен. – Доктор Гоблер был психотерапевтом. Он лечил вас шестерых после трагической гибели Мириам.
– И что он сделал с нами, – резко спросил я. – Почему я не могу ничего вспомнить о годах, проведенных в крепости? Почему мы все забыли, что произошло с нами?
– А ты уверен, что все забыли, что случилось? – спросил профессор вместо ответа.
– Почему я не могу ничего вспомнить? – я почти кричал. Мне хотелось слышать ответы, а не вопросы, черт возьми! Этот дряхлый живодер должен ответить!
Но единственный ответ, который я услышал, был звук захлопывающейся двери. Это одна из отвратительных игр, которую затеял старик? Он хлопнул дверью, чтобы я подумал, что остался один, чтобы, не будучи видимым, наблюдать за мной, находясь совсем рядом, чтобы наслаждаться моим страданием и бессилием? Я напряженно прислушался, но ничего не услышал. Ни дыхания, ни шороха ткани, ни тихого глотания или чмокания, которое так часто издают люди преклонного возраста, ничего не было слышно. Я был один.
Могло ли быть так, что один из нас действительно лгал? Мог ли кто‑нибудь из нас с самого начала знать, что произойдет в крепости?
Но это никак не вязалось с газовым патроном, который был спрятан на кухне, чтобы убить всех нас!
А могло быть и так, что предатель знал обо всем, возразил мне внутренний голос. И ему ничего не стоило так подстроить, чтобы выйти из кухни в тот момент, когда патрон будет приведен в действие и убьет всех остальных одним махом. В течение вечера было полно таких возможностей для каждого из нас. Кто же мог быть этим предателем?
Понятно, что убитых это не касалось. Так что оставались только Элен и Юдифь. Могли ли Элен принудить к этой жуткой операции на своем теле, если бы она стояла на стороне профессора Зэнгера? Ни за что… или? А Юдифь…?
Нет, это не могла быть Юдифь. Юдифь все время была на моей стороне, держалась за меня, я ей абсолютно доверял и она мне. Юдифь была олицетворением покоя и невинности. Мы спали вместе!
А вот Элен, напротив, достаточно фанатична, чтобы согласиться на такой эксперимент, как операция на своем собственном теле! Может быть, Зэнгер действительно говорил правду, когда утверждал, что Элен сама настояла на том, чтобы самостоятельно удалить метастазы у себя из живота. Она должна быть предателем. С самого начала она вела себя с нами так высокомерно. Она знала, что должно произойти. Ей не было никакого смысла обзаводиться друзьями, напротив: нет ничего безумнее, чем попытаться завести дружбу с коровой по дороге на бойню. Скорее, следует пытаться игнорировать все позитивное, что есть в ней хорошего в живом состоянии, чтобы не терзаться затем чувством потери.
Зажегся экран, и на нем показался проход, погруженный в блеклый свет. На больших расстояниях под потолком висели лампы, защищенные толстыми запыленными стеклянными полукругами. Я не узнал этого коридора. В поле зрения камеры вошла хромающая фигура. Человек все время останавливался и, измученный, прислонялся к бетонным стенам прохода.
Стефан! Он как‑то нашел вход в лабиринт под крепостью – во всяком случае, я предполагаю, что он там был. Значит, действительно, был еще один тайный ход, через который можно было проникнуть в крепость, но как далеки мы были от мысли, что он сам может дойти до нашей маленькой кухни. Нашел ли он проход случайно или знал об этом, ведь он, как рассказывал Зэнгер, вместе со всеми нами уже жил однажды в крепости? Может быть, Стефан помнил то, что тогда произошло здесь, и, может быть, я был единственным, кто потерял свои воспоминания? Может быть, рассказ Зэнгера об этом одиозном докторе Гоблере вовсе не был ложью? Как можно было теперь отличить, когда этот старик говорил правду, а когда лгал.
Это безумие. Если бы Стефан знал об этом тайном подземном ходе, этот культурист не стал бы предпринимать столь опасное предприятие, как лазание ночью по крепостной стене. Я все это время не думал о том, что же произошло с ним после того, как он попал в подвал, но когда я увидел эту запись, я вспомнил об этом.
Я постарался глубоко вдохнуть и выдохнуть. Я должен оставаться спокойным, что бы ни происходило на этом мониторе. Я хотел обмануть этот чертов шприц с ядом. Что сказал Зэнгер? Если ЭЭГ покажет сильное возбуждение, будет введен яд? Спокойно, упрямо уговаривал я себя. Стефан был мертв, а значит, он не преступник, а жертва. И что бы я сейчас ни увидел, все это может быть смонтировано. Все можно гениально вырезать и склеить точно так же, как мое фальшивое убийство доктора и медсестры. Меня ничто не должно провоцировать и пугать.
В поле зрения камеры возникла вторая фигура. Спиной вплотную к стене она медленно двигалась по коридору. Потом кадр сменился, и вот теперь уже обе фигуры были видны в одном кадре, как будто сменилась камера. Крадущийся был на переднем плане.
Это был я.
А ты ожидал чего‑то другого, сказал я про себя. Зэнгер решил тебя прикончить. Он хочет видеть твои страдания до самого конца. Последние минуты твоей жизни он хочет превратить в ад, ведь на моей совести эта проклятая школа. Ты же сам прекрасно знаешь, где ты был, и тем более, где тебя не было.
В этом фильме у меня в руке был кинжал Наполы. Стефан все еще с трудом шел вперед. Все его силы уходили на то, чтобы просто оставаться на ногах. Я видел, как я поднял клинок. Меньше метра отделяло меня от спортсмена. Я не хотел видеть, что произойдет, не хотел спорить с этим фильмом ужасов, который смонтировал сумасшедший профессор. Но моя голова была так крепко привязана к каталке, что даже кровь с трудом проходила в сосуды, и я не мог повернуть ее ни на миллиметр, а мои веки не могли закрыться даже наполовину, даже на четверть, даже на чуть‑чуть. И мне пришлось увидеть, как клинок в моей поднятой руке сзади вонзился в спину Стефана и застрял между лопаток. Словно пораженный молнией, Стефан упал на пол. Темная кровь вытекла из раны, и за короткое время возле него на бетонном полу образовалось большое пятно. Мои губы зашевелились, но не было звука, поэтому я не мог разобрать слов. Потом я исчез в темноте неосвещенного коридора.
Камера все еще смотрела на лицо Стефана, потом наехала на лицо, показав его крупным планом. Это была гримаса смерти. Бодибилдер вздрогнул, как будто у него случилась судорога. Но его правая рука вдруг потянулась к стене, ощупала ее, оперлась и он снова поднялся. С трудом передвигая ноги, кашляя, он снова направился по коридору, а изо рта у него вытекала тоненькая струйка крови.
На миг картинка на мониторе затемнилась, потом появилась другая сцена. Я узнал кухню, на которой, если верить Зэнгеру, мы все могли бы умереть, но краски на изображении были сильно искажены. Все было в зеленовато‑серых тонах. Я узнал Карла, который испуганно скрючился в углу рядом со стулом, на котором сидел Эд, при этом хозяин гостиницы казался просто большой серой тенью. Должно быть, это камера ночного видения, подумал я. Ведь во время убийства Эда выключился свет. Вот поэтому и такие странные цвета на видео.
Камера «отъехала» назад, и я увидел поникшую фигуру нашего ковбоя Эда, сидящего на стуле. Я знал, что сейчас произойдет. Я снова попытался повернуть голову и закрыть глаза, но и в этот раз у меня ничего не вышло. Кожаные ремни держали меня крепко. Зажимы для век больно давили на глаза. У меня не было другого выхода, кроме как смотреть дальше с широко раскрытыми глазами на весь этот ужас. Третья фигура вошла на кухню, по широкой дуге обогнула фигуру Карла, как будто она хотела выяснить, видит ли что‑нибудь Карл. Но так как Карл на нее не отреагировал, она подошла к нему немного ближе.
Да это может быть кто угодно, мысленно уговаривал я себя, стараясь отстраниться от того, что я видел. Фигура без контуров в зеленом свете. Ну и о чем это говорит?
«Это фигура твоего роста, а движется она точно так же, как ты, – прошептал голос в моем затылке. – То, что сказал Зэнгер, правда, ты и есть убийца!»
Незваный гость встал сзади Эда. Я не хотел ничего видеть, ничего на свете я не хотел так, как посмотреть в сторону, но у меня не было никакого шанса. Очень медленно, как будто преступник наслаждался своим могуществом, клинок приблизился к горлу Эда. Потом он произвел быстрый, нацеленный разрез. Эд еще двигался. Я видел, как наш самодовольный ковбой схватился за горло и отчаянно попытался остановить кровотечение. Зеленый призрак подошел еще ближе и схватил его за вихор, чтобы рвануть голову книзу и что‑то сделать острым ножом у него на лбу, затем он отложил кинжал в сторону и покинул кухню. Через несколько секунд зажегся свет, и монитор залило ярким светом. Но камера быстро приспособилась к новым условиям освещения. В мельчайших деталях она зафиксировала весь ужас, произошедший на кухне. Левая рука Эда свисала вниз, а правая все еще оставалась у горла. Казалось, что Карл кричал, но я ничего не слышал, потому что и в этой записи отсутствовал звук. Кровь все еще брызгала хозяину гостиницы в лицо, но его охватил такой сильный ужас, что он был не в силах встать и выбежать вон, а только пронзительно кричал и жался спиной к кухонному шкафу. Наконец голова Эда опустилась вниз, а кровь сочилась из раны, которая протянулась от горла до затылка, уже все более и более медленными толчками.
Я заплакал. В один миг весь протест, которым я пытался защититься, растаял. Не было никакого смысла закрывать глаза на действительность. Зэнгер был изверг, нелюдь, но он не был лжецом. Убийца – это я. И я безумен. Я не мог вспомнить ни об одном преступлении, которое я только что увидел на экране, но я увидел холодную логику хорошо продуманной мести, а, кроме того, я знал, что оба убийства пришлись на тот промежуток, когда я, как я думал, лежал на полу без сознания. Я вновь вспомнил тот момент, когда очнулся в учительском общежитии – сидя на кресле, хотя я прекрасно помнил, что потерял сознание на полу. Потом обвал в погребе: я был засыпан штукатуркой и строительным мусором, по крайней мере, частично, иначе просто не могло быть. Но я очнулся в стороне от кучи мусора и на мне не было щебня. Я что, двигался во сне? Пока я в моих снах пытался спасти девочку по имени Мириам, а потом видел, как по команде Марии она падает с зубьев башни, я мстил за давно прошедшую часть моей жизни. Я мстил за жизнь Мириам. Я убивал, пока спал. Изверг внутри меня использовал мой обморок, чтобы принудить мое тело творить самосуд.
Все было так, как сказал профессор Зэнгер: сначала должны были умереть те, кто держал меня тогда, когда была убита Мириам.
Вид на мониторе снова сменился, и я увидел узкую лестничную клетку, на верхней площадке которой я увидел Марию. Ее рот был раскрыт в безмолвном крике, а в ее глазах отражались ужас, отчаяние, паника, истерика и смертельный страх. Она подняла пистолет и выстрелила на лестницу, хотя не видела там ничего, во что следовало бы стрелять. Потом она исчезла из кадра, и кадр сменился. Теперь было видно башню со стороны учительского общежития. Должно быть, прошло немного времени, потому что Мария теперь стояла на зубьях и танцевала свой гротескный танец.
Но ведь я не присутствовал при этом, смущенно подумал я. Я здесь ни при чем. Это был не я! Хотя бы здесь не я!
Но все было бесполезно, потому что я уже знал правду. Я отчетливо припомнил, как я смотрел из чердачного окна на башню, с помутненным сознанием, на грани обморока. Если Зэнгер был прав, то мне не нужен был нож, чтобы убивать. Все, что показывали мне эти записи, подтверждало слова профессора. Я, Франк Горресберг, заключал в себе безжалостного изверга, который скрывался глубоко в моем мозге и замышлял убийства.
Мария подняла пистолет. В следующий момент она вздрогнула и упала с башни. Зум беспощадно увеличил вид разбитого тела на мостовой крепостного двора, а потом начался другой отрывок. Это был вид моей больничной палаты, и на этот раз я уже совершенно точно знал, что сейчас произойдет. Я знал этот отрывок фильма, Зэнгер мне его уже показывал. В комнату вошли молодой доктор и рыжеволосая медсестра.
Как долго я просматривал эти записи? Минут десять?
Хорошо. Тогда мне оставалось жить еще мифических двадцать минут. Лучше всего мне сейчас расслабиться и попытаться сконцентрироваться на этом потаенном Я, которое прячется где‑то внутри меня и которое в данный момент я признавал виновным в пяти убийствах. Может быть, это было безумие, потому что я был кем‑то вроде лунатика, а как возможно в полном сознании пробиться к этой странной части личности, в которую я, по всей видимости, превращался, когда спал? Но ничего более осмысленного, чем я бы мог заняться в эти последние минуты моей жизни, я не нашел. И я был готов цепляться за любую ниточку надежды, которая мне представится. Оставалось только одно.
Это было совершеннейшим абсурдом, то, что утверждал профессор Зэнгер, что я какой‑то доктор Джекил и мистер Хайд. Если все, что он говорил, правда, то это было лучшее, что я мог пожелать в данный момент. Нужно быть гениальным артистом, одним из тех, кто показывают трюки в цирке по освобождению от цепей, чтобы освободиться от этих широких кожаных ремней, которыми я привязан к каталке и которые больно врезались в мою кожу. Но если эти душевные силы, которыми я, как предполагалось, обладаю, на самом деле столь мощные, как утверждал старик, то, может быть, с их помощью я мог бы справиться с этим. Что случится, если я добровольно высвобожу этого мстительного ребенка, который повинен в смерти пяти взрослых человек?
Пульсирующая боль забилась у меня во лбу, едва мне стоило попытаться сконцентрироваться. Я изо всех сил постарался представить, что я погружаюсь в свое сознание. Где же может быть скрыт ключ ото всех этих лет, которые стерлись из моей памяти?
Я снова подумал о тех фотографиях, которые я нашел в письменном столе. О фотографии Мириам… Мириам, девочка из моих снов, девочка, упавшая с башни, – моя первая настоящая любовь?
Я вспомнил ее. Если бы у меня отняли абсолютно все – Мириам все равно бы осталась в моем сердце, хотя там мне пришлось ее искать очень долго, и мне понадобилось припомнить целый ряд снов, представлений и рассказов, чтобы снова обрести воспоминания. Я уже не помнил, как звучал ее голос, не помнил ее запаха, не помнил ничего осязаемого. Но осталось чувство. Теплое чувство, которое откликалось лишь на ее имя. Может быть, Мириам станет для меня мостиком через широкие могилы моих утраченных воспоминаний? И как вообще случилось такое, что я ничего не помнил? Это всего лишь воздействие шока от смерти девочки, которую я любил, или этот доктор Гоблер… что‑то сделал со мной? Может ли один человек похитить у другого его воспоминания?
Боль разрывала мою голову. Я снова почувствовал, как в моем мозге что‑то шевелится, но не мысли или воспоминания, а что‑то осязаемое, механическое. Неужели я мог почувствовать, как разрастается опухоль?
Вдруг перед моим мысленным взором возникли крепостные ворота. Тот сон, в котором передо мной закрылся проход в крепость, – что он мог означать? Может ли он продвинуть меня вперед хоть на один шаг?
– Пойдем со мной, Мириам, – тихо прошептал я, в то время как снова наблюдал, как на экране снова умирает Эд, как моя рука снова перерезает ему горло. Пальцы моей левой руки немного согнулись так, как будто я обнимал маленькую ручку Мириам. – Пойдем со мной, – снова попросил я.

Наши с тобой тени слились в одну…

Я испуганно напрягся, натянув кожаные ремни. Песня! Я слышал ее, это совершенно точно! Я недоверчиво прислушался, но в больничной палате, не считая тихого гудения медицинских приборов, стояла мертвая тишина. Откуда донеслась эта песня?
Она звучала немного искаженно, как будто доносилась со двора или из какого‑то далекого помещения. Мне так захотелось закрыть глаза, чтобы сконцентрироваться получше и прислушаться, но это желание было абсолютно невыполнимым.
На мониторе Карл на кухонном полу повернулся. Обрыв. И снова сцена с убийством доктора Шмидта.
Осталось жить еще десять минут, в отчаянии подумал я. Я должен сделать это. Я сам не вполне понимал, чего я, собственно, хочу добиться, но я начал тихонько напевать Лили Марлен.
– «Из спокойно стоящих деревьев, из земли, словно во сне поднимаются твои губы…» – прошептал я.
И вдруг она появилась! Мириам! Она стояла у крепостных ворот, протягивала мне свою руку и была красива, как прежде. Застывшим взглядом смотрел я на смерть врача, но одновременно я находился у ворот крепости. Потерял я остатки разума? Или пришла моя смерть? Разве не говорил Зэнгер, что я сначала почувствую колющую боль в сердце? Перед глазами я видел Мириам так же отчетливо, как и изображение на мониторе. Я чувствовал ее мягкую, прохладную кожу, когда она прикоснулась своей рукой к моей руке.
– Там, с другой стороны, кто‑то ждет тебя.
Голос девочки прозвучал твердо и так же реально, как и гудение медицинских приборов, которое я все еще слышал. И пока одна часть моего тела все еще по‑прежнему была крепко привязана к постели, другая его часть, как мне показалось, ничуть не менее реальная, отделилась от него, это было так, как будто я вдруг раздвоился! Бок о бок мы с Мириам вошли в темноту створа ворот. На какое‑то мгновение нас поглотила полная тьма, но затем мы увидели ярко освещенный внутренний двор крепости. По другую сторону ворот стоял мальчик лет двенадцати‑тринадцати в обрезанных джинсах и застиранной футболке. Мальчик с фотографий. Он скрестил руки ни груди и смотрел на нас неприветливо.
Этим мальчиком был я.
– Я не хочу иметь дело с этим типом, – выпалил ребенок, которым был я, отрицательно мотая головой. – Его ничуть не огорчило, что они сделали с тобой. Он забыл тебя. Он просто жил дальше, как будто ничего не случилось.
– Он не мог иначе, – попыталась смягчить его Мириам. – У него украли все воспоминания. Ведь это сделал доктор, правда? Врач‑психиатр. Он построил высокую стену от воспоминания о тебе. Подойди, дай Франку руку. Вам нужно помириться.
Мальчик состроил гримасу.
– Он может ждать сколько угодно, пока я что‑нибудь для него сделаю. Он просто сбежал, он просто трус. Это он позволил этому дурацкому доктору воздвигнуть эту стену.
Мириам пожала плечами.
– Он иногда такой упрямый, – сказала она. – Прямо как ребенок…
– Я не ребенок! – проворчал подросток.
Я не знал, что делать. Я оставался в тени свода ворот – это все происходило только в моем представлении, но было так живо. А остальное было нереальным. Кроме того, я вовсе не был уверен, хотел ли я на самом деле воссоединиться с этой частью моих воспоминаний. Этот черствый двенадцатилетний мальчик, который стоял теперь передо мной и смотрел на меня, был жестокий убийца! Он убивал людей, и его совершенно не трогало, что при этом происходило. Почти два десятилетия он ждал мести и не повзрослел.
– Если ты не примешь его, то ты никогда не победишь его, – уговаривала меня Мириам. Она шептала каким‑то испуганным шепотом, как будто боялась, что мальчик поймет то, что она сказала.
– Это абсурд! – громко выкрикнул я. – Я… я схожу с ума!
Мой крик спугнул видение двора и мальчика. Мой внутренний глаз снова закрылся, и я опять оказался в моей больничной палате. Я отключился от безумных галлюцинаций, которые отняли у меня много сил и, мигая, вернулся к реальности.
Мигая?!
– Франк! Приди в себя! – услышал я чей‑то крик. Я открыл глаза. Рядом с моей каталкой стояла Элен. – Быстрей, – требовательно шептала она. – Нужно сматываться отсюда. Я помогу тебе встать.
Что же это случилось? Я уже умер? Я испуганно посмотрел на монитор, на котором в эту секунду я как раз прошмыгнул на кухню. Значит, времени оставалось совсем немного.
– Франк! – шипела Элен. – Черт возьми, помоги же мне! Я не могу сама поднять тебя. У меня разойдутся швы на животе, если я попытаюсь тебя поднять.
Я удивленно повернул голову. Зажимы для век были убраны, широкие кожаные ремни были развязаны. На маленьком столике на колесиках рядом с каталкой лежал шприц со смертельной инъекцией. Элен стояла сбоку от меня и держалась рукой за каталку, а другой поддерживала себя в низу живота. Кожа ее была белая как мел, а на лбу блестели огромные капельки пота. Казалось, она страдает от сильной боли.
– Что ты здесь делаешь? – вяло спросил я. Я чувствовал себя невероятно слабым – ведь мою кровь последние часы постоянно разбавляли физраствором с обезболивающими и успокаивающими средствами.
– Я хочу вывести тебя отсюда, идиот! – выпалила Элен и скорчила гримасу боли. Должно быть, даже говорить ей было очень больно.
Я недоверчиво уставился на нее. Мог ли я ей доверять? Конечно, она освободила меня от кожаных оков, а также от игл и электродов, что я только что с благодарностью заметил. Но и это могло быть частью нового плана сумасшедшего профессора. Может быть, он вовсе не собирался меня убивать, а только хотел провести эксперимент, чтобы посмотреть, что я буду делать, испытывая страх смерти? Этот профессор царил в этой клинике, как кайзер в Колизее в Риме, и Элен, возможно, была лишь новым гладиатором, которого он выставил на арену против непредсказуемого чудовища, чтобы развлечься, наблюдая это единоборство.
– Почему ты помогаешь мне? – недоверчиво спросил я и покосился на вентиляционную решетку, про которую я знал, что там скрывается объектив камеры. И даже если Элен была здесь не по поручению профессора, я мог не трудиться выбираться отсюда, потому что долго это не продлилось бы, и рано или поздно сюда явится какой‑нибудь персонал клиники, который выведет Элен и снова привяжет меня к моей каталке. Мой взгляд упал на шприц с ядом на туалетном столике.
«Элен помогала убить Мириам, – возник голос из подсознания, но это был тот голос, который раньше был мне чужим, звук которого я еще никогда не слышал, хотя он казался мне очень знакомым. Это был голос моих утраченных воспоминаний, голос того ребенка, которого я оставил в крепости Грайсфельден! – Предоставь это мне, – просил голос, – и я выведу тебя отсюда».
– Ну пошли! – Элен взяла меня за руку.
Фильм на мониторе закончился, и он, блеснув, выключился. Должно быть, это тот самый момент, когда я должен был умереть. По моей спине струился холодный пот, как будто я слышал, как тихо гудит инжектор. В том месте, где несколько минут назад находился шприц, выдвинулась колба.
Элен пришла, чтобы спасти меня, – более исчерпывающего доказательства она не могла мне представить. Я обязан ей жизнью. Я должен защитить ее от того охваченного жаждой мести подростка, который сидит внутри меня, но для этого мне нужно расстаться с ней. В любой момент эта часть моего Я могла взять контроль над всем моим существом. Я не должен допустить больше никаких убийств! Я никому не хочу больше причинять вреда – я никогда этого не хотел!
– Беги от меня! – тихо сказал я. – Я – убийца.
Элен уставилась на меня непонимающим взглядом широко раскрытых голубых глаз. Ее голова была непокрыта, обнажая растрепанные рыжие волосы, и одета она была в простую ночную рубашку, на ногах ничего не было, она выглядела ровно так, как будто только что поднялась с больничной койки. Молодая врачиха уперла обе руки в бока. Из‑за боли она не могла держаться прямо и сгорбилась.
– Мы должны остановить Зэнгера, – выдавила она с заметным трудом. – В любое мгновение может быть слишком поздно.
– Она лжет! – раздался знакомый голос от входа в палату, и только этот голос принес с собой волну тепла и успокоения в мое сердце. В дверном проеме стояла Юдифь. На ней тоже не было ничего, кроме ночной сорочки, и волосы ее были спутаны. Она быстро и тяжело дышала, как будто за ней гнались. – Она часть эксперимента, – заявила она.
Я снова посмотрел на шприц. Элен спасла мне жизнь.
– Она фанатичная последовательница Зэнгера и его идей, – продолжала Юдифь. – Разве тебе не показывали съемку, на которой она добровольно разрезала себе живот? Насколько безумной нужно быть, чтобы проделать нечто подобное?
– Она лжет! – задыхаясь, выпалила Элен с перекошенным отболи лицом. – Они заставили меня! Они хотели удалить мои яичники, а что будет со мной, им было все равно! Я для Зэнгера только кусок мяса, и ничего больше! У меня опухоль в мозгу, так же как и у всех остальных. Их интересует только мой генетический материал, так же как и твой. Когда они оперировали тебя, они удалили тебе яички, Франк.
Это совершеннейший абсурд, подумал я, подавляя инстинктивное побуждение тут же схватиться за мои гениталии. То, о чем говорила Элен, было совершенно невозможно. По крайней мере, ниже пояса я не ощущал никаких болей, и даже если я на этом концентрировался, я не ощущал ничего необычного. Хотя и огнестрельной раны в плече я тоже не чувствовал. Наркотический коктейль, которым меня напичкали, действовал так хорошо, что я мог бы уже привыкнуть к тому, если бы его воздействие на меня не было связано с такой усталостью и медлительностью.
Я нерешительно переводил взгляд с одной женщины на другую. Юдифь всегда была на моей стороне. Она любила меня… Ее поцелуи, ее прикосновения, наша страстная любовная игра в душе, во время которой наши гормоны действовали на нас сильнее экстази… все это не могло быть ложью.
Я принял решение и повернулся к Юдифи.
– Что мы должны делать?
– Под комплексом находится подземный гараж, – торопливо начала Юдифь. – Я слышала, как санитары говорили об этом. Должно быть, его построили здесь для того, чтобы со стороны не было заметно, как много людей приезжают в фиктивную компьютерную фирму, которая в качестве прикрытия образует наземную часть этого комплекса. Если мы сможем туда пробиться, то мы будем спасены. – Юдифь уже полностью вошла в помещение и медленно приближалась к моему ложу, при этом она не спускала глаз с Элен. – А эту коварную змею нужно обезвредить, – сказала она, кивком головы показывая в направлении рыжеволосой докторши. – Она сделает все, чтобы воспрепятствовать нашему побегу.
– Пожалуйста, Франк, не верь ей. – Чистый, искренний страх был написан в глазах молодой врачихи. Она медленно отступала от Юдифи. Я видел, как дрожали ее колени. – Ее послал Зэнгер, – сказала она умоляющим тоном. – Она предательница!
Юдифь злобно засмеялась.
– Ты думаешь, Франка так легко обмануть? – презрительно спросила она. – Всю ночь ты как паук в своей паутине сидела и смотрела, как мы все больше и больше запутываемся в твоих сетях. Как думаешь, почему она до сих пор жива? – спросила она, обращаясь ко мне, подошла к моей постели и протянула мне руку. – Пошли, время уходит.
Сильнейшая боль пронзила мне голову. Он снова был здесь, тот мальчик, которого я снова нашел в себе, убийца, который в любой момент мог взять надо мной власть.
– У Юдифи есть рубец на животе? – отчаянно выкрикнула Элен. – Пожалуйста, Франк, вспомни! У нее есть рубец? Когда она заключила союз с Зэнгером, они наверняка ее прооперировали!
Из моих глаз от боли потекли слезы. Шрам? Да, что‑то было. Я еще вспомнил, что хотел спросить ее об этом. Но это мог быть и след от операции аппендицита, или еще что‑нибудь в этом роде…
Стремительным движением Юдифь схватила шприц с туалетного столика. Несколько мгновений она держала ее в кулаке, как кинжал, а затем нацелилась, как гадюка, пытаясь вонзить его мне в руку. Мое сердце замерло от испуга. Скорее инстинктивно, нежели сознательно я схватил ее за запястье и остановил ее, но Юдифь была сильнее, чем я думал. Проклятие, что с ней случилось? Элен сказала правду, пронеслось у меня в голове. Юдифь была вынуждена обороняться. От страха, что я перейду на сторону Элен, она сама себя выдала. Некоторое время я успешно удерживал ее руку, но вскоре шприц стал приближаться все ближе к моей груди. Из‑за ранения в груди и огромной дозы наркотика я не мог долго сопротивляться, я был слабее женщины, черт возьми!
У меня не было выбора. Мне нужна была его помощь.
– Давай, – пробормотал я, обращаясь внутрь себя. Боль в моем плече мгновенно исчезла. Я вдруг почувствовал себя как‑то странно, отвлеченно. А потом я услышал, что думает Юдифь. В ее мыслях бушевала тупая ярость. Она была безраздельно предана Клаусу Зэнгеру и хотела повиноваться только ему. Одновременно меня переполнила волна какого‑то нового возбуждения такой необыкновенной силы и интенсивности, что это почти причиняло боль. У меня было такое впечатление, что я стал лучше видеть и все запахи вокруг меня я стал воспринимать гораздо интенсивнее. Нечто подобное я испытывал несколько лет назад, когда курил гашиш. Сначала я подумал, что наркотик не подействовал на меня. Никаких галлюцинаций я не увидел. Но через некоторое время я ощутил, как изменилось мое обоняние. Я мог почувствовать бутерброд с сыром, который лежал в пяти метрах от меня в соседнем помещении за закрытой дверью (и при этом чувствовал зверский голод…).
Все эти, и не только эти, мысли вдруг накинулись на меня в одну секунду, когда я боролся с Юдифью. Я должен остановить ее!
Как будто мои мысли были приказом, и она боролась со мной с каждым мгновением все слабее и слабее. Внезапно она выпрямилась, положила шприц на ночной столик и улыбнулась.
«Теперь она принимает тебя за Зэнгера», – подсказал мне в мыслях знакомый голос.
– Как ты сделал это? – тихо спросил я.
«Я не могу этого объяснить, – ответил мне голос ребенка. – Я просто знаю, как это делается. Это, наверное, что‑то вроде гипноза. Ты можешь мне доверять. Я позабочусь о нас».
– Почему ты не убил ее? – спросил я.
«Потому что ты этого не хотел, – серьезно ответил голос. – Ты прошел в ворота, когда позвал меня. И теперь мы едины. Я не могу сделать ничего такого, чего ты не хочешь. Нам нужно найти Зэнгера и покончить с этим».
– А все эти санитары? – возразил я. – Мы же не можем…
«Не беспокойся, – прервал меня голос. – Мы можем. Мы то, что хотел создать Зэнгер. Оружие, которого никогда до нас не было. Человек нового типа».
– С кем ты говоришь? – испуганно спросила Элен. – И что случилось с Юдифью?
– Теперь она считает меня профессором Зэнгером, – ответил я.
Эллен посмотрела на меня со скептической улыбкой.
– Плохая шутка, – сказала она.
Очевидно, Элен знала только некоторые штрихи, которые лежали в основе всего, что происходило с нами этой ночью. Наверное, она тоже была на лечении этого доктора Гоблера и ее воспоминания тоже стерты. Что же этот врач сделал с нами, что мы так прочно забыли все события, которые происходили с нами в этой крепости?
А может быть, было бы лучше, если бы наши воспоминания так и оставались за этой высокой стеной, было бы лучше, если бы профессор Зэнгер не пригласил бы нас сюда. Может быть, доктор Гоблер был не таким уж плохим человеком.
– Юдифь для нас больше не опасна, – сказал я со всей возможной решимостью, но, очевидно, этого было недостаточно, чтобы убедить молодую врачиху.
– Но ты же не думаешь, что я тебе вот так просто поверю. Или? Она…
Вдруг голова Юдифи взорвалась и превратилась в клочки тканей, мозга, капли крови и осколки костей. Что‑то влажное шлепнулось мне прямо в лицо. Инстинктивно я лег на пол и увлек Элен с собой.
Грохот выстрела, который поразил Юдифь, эхом отозвался в комнате. Несколько мгновений ее тело еще стояло. Руки хватались за пустоту, как будто она хотела схватиться за что‑то, а из ее шеи брызнул фонтан крови, который попадал на подушку в метре от нее и окрашивал ее в ярко‑красный цвет. Потом очень медленно, словно в замедленной съемке, она стала опускаться на мою каталку.
От входной двери раздался металлический лязг, который неприятно ударил по моим барабанным перепонкам. Это был звук, который я знал по многочисленным фильмам ужасов: дозарядка магазина. У входа кто‑то что‑то прошептал.
Меня захлестнула волна гнева. Предательство Юдифи было забыто. Осталось лишь воспоминание о ее любви, о милых моментах нежности, которые мы пережили вместе, о ее запахе и ее удивительно мягкой коже. Может быть, она была под влиянием Зэнгера и именно доверие к профессору заставило ее действовать против меня. Его соблазнительные слова отравили ее душу, как случалось с каждым, кто встречался с профессором. У нее был не такой сильный характер, чтобы сопротивляться, но она любила меня.
И зачем стреляли в нее? Она ведь предала даже нашу любовь и доказала этим, что она верна Зэнгеру и его людям. Разве не достаточно того, что она хотела убить меня ради него и его дела?
Они боялись того, что она подпадет под мое влияние только потому, что она стояла в непосредственной близости от меня. Они исходили из того, что я могу сломить ее волю и вполне в состоянии использовать ее как оружие против них. И все равно я ненавидел этих людей за то, что они сделали. Они отняли у меня Юдифь! Юдифь, мою маленькую, любимую пышечку, первую женщину, встреча с которой могла совершенно переменить мою жизнь и направить ее в совершенно другое русло. Трудно было вынести эту боль.
Я подтолкнул Элен подальше под каталку, чтобы в нее нельзя было попасть от двери. Пусть только убийцы Зэнгера попробуют войти! Я совершенно четко чувствовал, кто стоит за дверью. Все мои ощущения обострились до невероятности, как только я снова воссоединился с моей детской душой. Я совершенно четко слышал, о чем шушукаются за дверью. Там стояли двое мужчин, которые никак не могли решить, кто первый войдет в палату. Я даже чувствовал их запах. Запах пота, сильно пахнущего мыла и лука после еды… Что произошло у меня в голове? Изменился мой мозг? Может быть, мои рассуждения о чужаке в моей голове были не такими уж и ошибочными? Зэнгер собирался вывести новый сорт людей. Если его опыты дали свои плоды, то я скорее уже и не человек.
Те за дверью приняли решение. Это были те два санитара, которые поймали меня после первого побега. Я узнал их по голосам и запаху их пота, перемешанного с запахами латекса, крахмала и мыла. Но на этот раз они были вооружены не электрошокерами. Все помещение заполнили запахи пороха и крови, но я чувствовал еще запахи металла и смазочного масла.
Моя бессильная ярость вырвалась наружу. Один из огромных санитаров перешагнул порог. Ружье наизготовку, движения резкие, чтобы не быть застигнутым своим противников врасплох. Кровь Юдифи растекалась большой лужей возле каталки.
Боже мой, сколько же крови может быть в одном человеке!
Вдруг я осознал, что я слышу мысли санитаров. Я понимал, все, что чувствует каждый человек.
«Он сзади! Быстрее!»
Эту мысль я внушил ему. Не я, а тот раненый юноша, который не мог подавить в себе гнев за гибель Юдифи. Я…
Санитар рывком обернулся. Для него теперь я стал его коллегой, хотя внешне между нами не было ни малейшего сходства. Все происходило внутри головы. Что бы ни видел сейчас перед своими глазами санитар – изображение обрабатывалось мозгом, и именно там прятался я и ткал зловещую паутину из мыслей и чувств, чтобы ловко манипулировать ими. С каждым мгновением их внутренний мир становился мне все более знакомым. Мое вмешательство было минимальным. Не я дал указание нажать на спусковой крючок; все, что я сделал, это заставил санитара думать, что в дверях стоял не его помощник, а страшное чудовище, которого его послали убить.
Выстрел отразился эхом от стен. С тупым звуком что‑то большое свалилось на пол. Я почувствовал запах крови. И это была не кровь Юдифи, а кровь врага!
Что‑то во мне готово было вскрикнуть от радости. Что‑то дикое, чем я еще не научился управлять. Кем бы ни был этот некто, с кем теперь я делил свое сознание, он находил удовольствие в убийстве, по крайней мере, в мести.
Я выполз из‑под каталки. Если я ошибся, через мгновение я буду мертв.
– Давайте, профессор. Я помогу вам выбраться, – запинаясь, проговорил санитар.
Кровавые брызги превратили его лицо в демоническую маску. Труп его коллеги был сильно изуродован, выстрел почти в упор практически разорвал его тело.
– Хорошо, что это чудовище, наконец, убито, – сказал санитар, подходя ко мне. – Он практически был уже не человек. – Голос санитара становился все тише по мере того, как он говорил, как будто он боялся пробудить мнимое чудовище к жизни, если он громко назовет его по имени. – Я слышал, что врачи говорили о последних снимках. Нечто подобное не должно было жить… Это… – некоторое время санитар подыскивал подходящие слова, но потом передумал и только пожал плечами.
У меня было такое чувство, как будто у меня в желудке кто‑то распустил большой колючий кулак. Что за снимки имел в виду этот тип? О чем, черт возьми, говорил этот мешок мяса? Что могло так обеспокоить врачей уже после того, как они узнали, что я убил трех людей в крепости? Я попытался сосредоточиться на мыслях санитара, но получилось, что я словно стою перед огромной стеной с десятком мониторов, показывающих каждый отдельную программу. Мелькнуло лицо миловидной темноволосой женщины с двумя маленькими детьми, передо мной промелькнул вид сельской улицы. Экскурсия в город… Как можно сориентироваться в этом хаосе?
Но я не решился спрашивать санитара об этих снимках. Я боялся, что таким образом я рискую разрушить созданный мной мираж, спрашивая о чем‑то, что профессор, роль которого я сейчас исполнял, наверняка хорошо знал. Если бы я лучше знал, на что я способен, а на что нет! Насколько я могу овладеть волей человека?
– Позаботьтесь, пожалуйста, о госпоже докторе Бергман, – я кивнул в направлении Элен. – У нее сильно болит операционный шов. Ей трудно будет двигаться своими собственными силами.
– Вы думаете, ей можно доверять? – прошептал санитар и опасливо оглянулся назад. – Она ведь… она же из них…
– Она совершенно не опасна, – спокойно ответил я, чтобы успокоить испуганного санитара. – У доктора Бергман изменения зашли не так далеко, как у Горресберга.
В то время как я говорил все это, я одновременно следил за мыслями этого санитара. Эти проклятые способности не стоили ломаного гроша! Как раз в этот момент я наткнулся на воспоминание, как этот парень сдавал экзамены в медицинском училище, списывая у своего соседа. Было такое ощущение, что я разыскиваю пресловутую иголку в стоге сена.
Тем временем санитар направился к Элен, а она отползала от него в угол. Наверное, она думала, что теперь он убьет ее. Ну а как она могла понять, что здесь происходит? Конечно, профессор Зэнгер не посвятил ее, как Юдифь, в свои планы.
Воспоминание о Юдифи вызвало во мне новую волну бессильного гнева. Неужели все это было лишь игрой? Неужели в действительности она ничего ко мне не чувствовала? Зачем тогда она все это делала?
Великан схватил Элен под мышки и поднял. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она просто смирилась со своей судьбой. В ее глазах стояли с трудом сдерживаемые слезы страха, и мне очень хотелось сказать что‑то, чтобы ее успокоить. Может быть, я смогу сделать это телепатически…
Нет, это безумие. Я могу манипулировать мыслями, но я не могу разговаривать в голове другого человека. Кроме того, я никак не мог ослабить свою концентрацию на мыслях санитара. Если этот парень хоть на какой‑то миг снова станет хозяином своих мыслей, он увидит, что перед ним не профессор Зэнгер, и тогда нам обоим конец.
У меня задрожали ноги, и я на несколько мгновений прислонился к стене. Если бы я только знал, как зовут этого проклятого санитара! Но в отличие от врачей и медсестер санитары не носят табличек с именами на груди. Как называл Зэнгер своих людей: по именам, или все они были для него на одно лицо и ему было все равно, кто перед ним? Нет, если учесть, чем занимались в этой клинике, персонал здесь должен был быть штучным. Каждый должен был быть убежден в важности общего дела. Риск, что кто‑нибудь слишком болтливый может испортить все дело, был слишком велик, хотя, наверное, людей, которые точно знали, какие исследования они проводят, и имели доступ к лабораториям, расположенным под крепостью, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
– Вам нехорошо, господин профессор? – его голос прозвучал не как у подлизы, а искренне озабоченно.
Я отвернулся.
– Все в порядке, – солгал я. – Это возраст, знаете ли. Эта ночь, это слишком много для меня… – И получить выстрел, и получить такую дозу наркотика, прежде всего, подумал я про себя. – Будьте, пожалуйста, так любезны, проводите меня и доктора Бергман в мой кабинет. Мне нужно там кое‑что с ней обсудить. У меня такое впечатление, что она не понимает, что здесь происходит.
Великан снисходительно улыбнулся, глядя, как Элен смотрит на меня широко раскрытыми глазами. К счастью, у нее хватило выдержки ничего не сказать и не испортить все дело глупыми вопросами.
– Может быть, привезти кресло на колесах? – спросил санитар.
– Нет, нет, – решительно отклонил я его предложение. – Мне уже лучше. Это всего лишь приступ слабости. Пойдемте. Я вполне могу сам идти. – Последние слова я проговорил с сильным ударением на каждом слоге, чтобы подчеркнуть, что эта тема мне не приятна. Конечно же Зэнгер был не тем человеком, который долго будет говорить о своих слабостях. По крайней мере, мне так казалось.
Санитар воздержался от дальнейших расспросов, а буквально потащил Элен, держа ее под мышки, к выходу, так что она почти не опиралась на свои ноги. Мы вышли из палаты и пошли в том же направлении, куда направился и я при попытке побега, миновали Пункт обеспечения II, ту маленькую комнатку, набитую пилюлями и микстурами, которая оказалась для меня тупиком.
Внезапно меня настигла мысль, которая ударила меня словно молотом: что мы будем делать, если по пути нам встретится еще кто‑нибудь? Ведь обман тут же раскроется! Как много людей я мог контролировать одновременно?
Придется разобраться с этим на месте, ведь у меня просто нет другого выхода. Мы должны были обязательно выбраться из этого места и сообщить куда‑нибудь, чтобы, наконец, положить конец этому безумию. Но к кому мы могли обратиться? Если мы обратимся в ближайший полицейский участок, то скорее всего полицейские примут меня с Элен за сумасшедших и без дальнейших расспросов отправят нас в какое‑нибудь закрытое учреждение. То, что произошло здесь сегодня ночью, было настолько безумно, что, стоило нам рассказать хоть половину всего, мы бы обязательно были приняты за сумасшедших. Старый профессор, который продолжает свои опыты, начатые еще во времена Третьего рейха, это совершенное безумие.
Кроме того, было возможно, что у профессора Зэнгера есть в этом мире покровители, которые поддерживают его предприятие. Все это сооружение было слишком большим, чтобы за столь долгое время не привлечь чьего‑либо внимания. Он и сам говорил, что его поддерживает группа влиятельных людей. Нам стоит еще не раз подумать, к кому нам обратиться, если вообще нам захочется рассказывать кому‑то эту историю. Может быть, люди Зэнгера уже начали уничтожать в крепости все следы, которые указывают на то, что произошло здесь нынче ночью.
Элен была единственным свидетелем, который мог подтвердить все, что происходило здесь. И я решил охранять ее жизнь, как свою собственную.
В коридоре, по которому мы шли, вдруг коротко мигнул свет, потом разом погасли все лампы. Осталось лишь аварийное освещение, которое едва освещало своими маленькими зелеными лампочками путь к нашему освобождению. Коридор превратился в длинные темные отрезки, лишь иногда чередующиеся небольшими тускло освещенными участками.
Громадный санитар обернулся ко мне. Я не мог в подробностях рассмотреть его лицо, но по голосу было слышно его удивление и даже некоторое замешательство.
– Что это такое? – спросил он.
– Ток выключился, – грубо ответил я, надеясь, что мой тон исключит всякое продолжение темы.
– Но… но у нас есть автономный агрегат, – ответил санитар. – Мы независим от сети, и…
– Я позабочусь об этом! – отрезал я. Я вдруг с холодным ужасом подумал о том, что действительно сейчас имело значение: камеры! Я мог загипнотизировать этого санитара, но не вахтеров, которые должны были видеть по мониторам, что произошло в больничной палате. Как я мог быть настолько глуп, что эта мысль только что пришла мне в голову!
Настроение санитара явно изменилось. Я нюхом чуял его беспокойство. Он истекал потом от напряжения, но не отваживался больше заговорить с фальшивым профессором.
Я представил себе, как остальные санитары тихонько пробираются по коридорам с приборами ночного видения. Сколько киллеров могло быть в распоряжении этого профессора? А может быть, и врачи выкажут готовность помочь ему, если дело зайдет так далеко, что встанет вопрос о защите тайны клиники? Кроме того, все они знали, с кем они имеют дело и какая опасность может исходить от меня. Я спрашивал себя, стал бы я медлить на их месте, остановить ли чудовище, которым я был, этого нового человека, который пытается пробраться наружу. Должно быть, не стал бы. Теперь я почувствовал, как изменился запах моего собственного тела. Заметили ли это санитар и Элен?
Безумие, оборвал я свои мысли. Я же совсем другое существо, нежели они. Нормальный человек не может заметить ничего подобного.
Тем временем я стал лучше видеть в темноте. Мои глаза необычайно быстро приспособились к новым условиям освещения. В моих ушах отдавался мой собственный пульс, словно удары молота, а вместе с ним и сердцебиение обоих попутчиков. Я даже слышал шорох крови в моих сосудах, а кроме того, булькающий звук во внутренностях санитара и еще тихое гудение аварийного освещения откуда‑то спереди. Все эти звуки я никогда бы не смог воспринимать, если бы был прежним. Что бы ни должно было еще произойти, кто бы ни хотел меня удивить или испугать, он должен был придумать что‑то посильнее, чем нажать на выключатель. Я с горечью заметил, что я немного рад возможному столкновению, что я даже с удовольствием предвкушаю возможную борьбу. Мне было стыдно за это чувство.
Через несколько метров коридор резко повернул и неожиданно оборвался у двустворчатой двери. Она была обрамлена солидным дверным проемом, а стеклянные окошки, проделанные в ней, были из стекла, армированного стальными нитями.
Великан повернул выключатель на стене, но ничего не произошло. Я недовольно заворчал, и санитар повторил попытку. Дверь не открывалась.
– Я не понимаю, что происходит, – простонал санитар. – Ничего подобного раньше не случалось.
– Что в этом удивительного, что электронный замок не работает, если ток выключился? – едко заметил я. Но в тайне я был практически убежден в то, что двери заблокировали намеренно.
– Профессор абсолютно прав, – добавила вдруг Элен. – Это вполне закономерно, что в этих условиях двери не срабатывают.
У меня груз с души свалился. Наконец докторша поняла, что здесь происходит.
Великан ударил ногой в дверь, но она не шевельнулась.
– Все равно закрыта, – и в его голосе прозвучал почти триумф.
– Стреляйте в дверь, – приказал я.
– Что? – санитар совершенно обалдел. – Но я не могу вот так просто…
Не выдержав, я выхватил у него оружие и оттолкнул его и Элен подальше от двери. Потом я прицелился и выстрелил в замок. Зазвенело стекло. Тяжелый заряд раздробил металлическую обшивку и пластик. Один осколок попал мне в лицо. Там, где только что был замок, в двери зияла неровная, рваная дыра.
Из‑за отдачи оружия я потерял равновесие, меня отбросило к стене так, что я почувствовал острую боль в плече, где пуля, выпущенная Карлом, попала в тело. Несколько мгновений перед моими глазами плясали пестрые точки, а запах пороха был так силен, что у меня перехватило дыхание.
Но, несмотря на это, я собрался.
– Откройте дверь, – задыхаясь, сказал я.
Великан снова попытал счастья, и на этот раз ему удалось открыть одну из створок.
Вторая, вероятно, была прикреплена задвижкой к полу или потолку.
Мигая, я всмотрелся в тускло освещенное помещение за дверью. Коридор там был выкрашен в другой цвет: стены были теплой желтоватой окраски, и здесь были пейзажи с календарей в дешевых рамках, которых мне так не хватало в других коридорах.
Теперь я думал, что в любой момент могу натолкнуться на сопротивление, так как выстрел, по всей видимости, был слышен во всем комплексе. Даже в том случае, если из‑за выключения электричества не работали камеры видеонаблюдения, теперь уж каждому понятно, где мы находимся.
Секунды показались мне вечностью. Ничего не было слышно. Коридор, лежащий перед нами, словно вымер.
– Тут что‑то не так, – прошептал санитар.
Почему меня все время окружают такие умственно отсталые типы? Сначала Карл, теперь вот эта амеба.
– Вперед! – скомандовал я и решительно шагнул за дверь.
Мы прошли вперед и миновали два небольших подъема. На полированных стальных пластинах распределительного щита отражались зеленые лампочки аварийного освещения. Где бы мы ни очутились, отсюда дорога была только наверх.
Около одного из выключателей было написано ПГ. Я нажал на него, однако ничего не произошло. Но вблизи находилась стальная дверь, которая, возможно, вела на лестничную клетку. Я решил подойти к ней, но перед этим облокотился о стену, чтобы немного передохнуть. Мои силы почти оставили меня. Гнев и страх, или что бы то ни было, что мобилизовало меня сильным выбросом адреналина, прошли, и больше всего мне сейчас хотелось опуститься на мраморные плиты, чтобы уснуть.
Я заметил, как санитар украдкой бросает на меня озабоченные взгляды. Заметил ли он что‑нибудь? Манипулирование человеком истощило мои и без того скромные силы.
«Ну так расстреляй его», – услышал я в своем сознании нетерпеливый юношеский голос.
Мои руки невольно потянулись к оружию, но я отдернул свой указательный палец от курка. Этот голос никогда больше не одержит надо мной верх! Я не убийца!
– Вперед! – устало сказал я. – Мне… мне нужно принять мои таблетки… В моем письменном столе…
Зэнгер в его возрасте наверняка должен был употреблять какие‑то таблетки: цинк, железо, витамин В или что‑то от недержания мочи. Эта ложь меня не выдаст.
– Я все‑таки должен был принести кресло‑каталку. Вы неважно выглядите, – огромный санитар оглянулся вокруг. – Ну почему же, черт возьми, никого нет. Нас же должны были услышать. Я…
– Ничего, ничего, это пройдет! – Я не мог допустить, чтобы парень вышел бы из‑под моего контроля. Я ни малейшего понятия не имел о том, на каком расстоянии действует моя сила внушения. – Ну вот, уже лучше, – заявил я и со стоном выпрямился, отпрянув от стены.
Элен вопросительно взглянула на меня, но от вопросов воздержалась. В блеклом зеленом свете аварийного освещения ее лицо казалось еще бледнее. Глубокие черные круги лежали у нее под глазами, а ее ночная рубашка насквозь промокла от пота.
Двое калек пытаются сбежать от целой армии врачей и медсестер, подумал я. Наши шансы были бы не хуже при побеге из Алькатраса.
Я стиснул зубы и медленно, с трудом поплелся дальше. Рано или поздно нас кто‑нибудь найдет. Я механически переставлял одну ногу за другой и сосредоточился на том, чтобы грамотно разыгрывать перед санитаром Зэнгера.
Что там рассказывал фон Тун? Этот тип, Мессинг, который навел Гитлера на идею разработки проекта «Прометей», он с помощью записки на тетрадном листке втер очки кассиру, что это чек для выплаты. Наверное, и сейчас можно проделать нечто подобное. Должно быть, легко манипулировать людьми, сидящими перед игровыми автоматами. Несмотря на свою боль и слабость, я не смог удержаться от ухмылки. Я никогда больше не буду банкротом. Если выберусь отсюда…
– Господин профессор! – голос санитара вывел меня из задумчивости. Что за чушь лезет мне в голову! Я должен собраться. И я не должен злоупотреблять даром, которым обладаю. – Господин профессор!
Я недовольно обернулся к нему.
– Да, черт возьми, я не глухой!
Великан показывал мне на массивную деревянную дверь. Рядом с ней на пластиковой табличке было написано:
«ПРОФ. ДОКТОР ЗЭНГЕР».
– Ваш кабинет, – с излишней подробностью прокомментировал санитар.
– Вы можете идти, – резко проговорил я. Когда санитар уйдет, он до конца своих дней должен быть убежден, что он сопроводил профессора до двери его кабинета. Я понимал, что его надо убрать отсюда. Моя концентрация все ослабевала, и рано или поздно я допущу ошибку, и санитар поймет, кого в действительности он вывел из больничной палаты. И тогда мне не останется никакого выхода, кроме как застрелить беднягу.
– Вы уверены? – осторожно спросил он.
– Мне нужно выпить стакан воды, принять мои таблетки и немного вздремнуть, – ответил я. – Тогда мне снова станет лучше. Ну а в случае сомнений я все же остаюсь в компании доктора Бергман. Вы же видите, что я в хороших руках. – Я постарался придать своему тону дружелюбное выражение чтобы избежать каких‑либо возражений со стороны санитара. – Идите, занимайтесь своей работой. Вы мне очень помогли, теперь я один справлюсь. В конце концов, меня еще рано списывать.
Я принужденно улыбнулся. Я слышал, как фальшиво это прозвучало. Последнюю фразу можно было бы произнести и получше, однако великан улыбнулся и тут же повернулся, чтобы уходить. Собственно говоря, я мог бы и просто внушить ему эту мысль. Мне еще следовало привыкнуть к тому, что я живу в новом мире еще неизведанных возможностей.
– Что ты с ним сделал? – прошептала Элен, как только санитар немного отошел по коридору от нас.
– Это я тебе потом объясню, – пожав плечами, проговорил я. – Я… я был в его мыслях… Я сам еще не могу тебе это хорошенько объяснить.
Я почувствовал, что за этой дверью кто‑то ждет нас. Зэнгер! Это он позаботился о том, чтобы никто нам не помешал. Он знал, что мы придем сюда!
Неужели я мог почувствовать и мысли профессора, или я принимал желаемое за действительное? Я решительно нажал на дверную ручку. Комната была не заперта. Навстречу мне донесся затхлый запах: запах старости, старого тела, стоящего на краю могилы.
Напротив двери стоял массивный письменный стол. Старомодная настольная лампа с зеленым абажуром погружала комнату в тусклый свет – ток все‑таки не был выключен! Свет в коридорах был выключен намеренно.
За письменным столом восседал Зэнгер в большом кожаном кресле. Едва мы с Элен зашли в кабинет, раздались усталые жидкие аплодисменты.
– Прямо как во «Франкенштейне» Мэри Шелли, – язвительно сказал он. – Заключительный поединок монстра и его создателя.
Профессор состроил из своих старческих губ тонкую улыбку. Его голос звучал как‑то нечетко, как будто во рту у него была жвачка.
– С той только разницей, что мы сошлись не во льдах. Так что точным названием вашего романа может стать «Франкенштейн, или Современный Прометей». Да, была бы замечательная книга… Ты был моим новым Прометеем, Франк. Я понимал, что оба санитара, Рудольф и Манфред, не смогут удержать тебя. Я скорее рассчитывал на Юдифь… Но все, что ни делается, к лучшему.
Старик указал на два стула, которые стояли перед письменным столом.
– Извините, я забыл о хороших манерах. Присаживайтесь, пожалуйста.
Я был полон решимости на этот раз не дать словам старого профессора убаюкать себя. Я направил дуло винтовки на профессора.
– Чувствуешь себя героем дешевого голливудского триллера? – улыбнулся Зэнгер. – Ты спас прекрасную женщину, легко победил беспомощного перед тобой старика, и осталось всего несколько мгновений до решительной развязки. Не хватает только того, чтобы старик раскаялся в своих преступлениях и молил о пощаде. Но если ты ждешь этого от меня, я должен тебя, к сожалению, разочаровать. То, что я делал, я делал по убеждению. Как я уже говорил, Франк, мир не черно‑белый. Может быть, через несколько десятилетий меня будут чтить как одного из величайших людей двадцатого столетия. В одном; ряду с Альбертом Эйнштейном, пионером атомного оружия, за что его особенно и не порицают, разве что только в Хиросиме. Равновесие этого ядерного кошмара все‑таки гарантировало этому миру полстолетия относительного мира. Мир, который я могу устроить, продлится дольше и будет основываться не на том, что угрожает уничтожением всей планете. Ну а что касается смерти… – старик покачал головой, – уже много лет назад мне стало ясно, что я не доживу до окончательного успеха проекта «Прометей». И с той поры я примирился с костлявой. Я радуюсь каждому часу, который подарен мне, но я уже давно готов уйти.
– Почему Юдифь? – выдавил я.
Старик развел руками и бросил быстрый взгляд на электронные часы, которые стояли у него на столе. На них было 13.45. Я немного удивился, что уже так поздно, но не было ничего удивительного в том, что я потерял счет времени. В конце концов, в течение уже довольно долгого времени я не был в комнате с окнами, не говоря уже о свежем воздухе.
– Юдифь. Я думал, она тебе понравится. Она прошла терапию. Ее лечащий врач сломал ту блокаду, которая защищала ее от плохих воспоминаний, – цинично ответил Зэнгер. – Она приехала сюда. Она была полна идеализма. Она была готова отдать все ради того, чтобы в будущем на земле не было больше войны. Вчера вечером она получила задание похитить немного твоей спермы. Задание, которое она самоотверженно выполнила. В твою колу было добавлено снотворное, которое обеспечило, что после акта любви ты не скоро проснешься.
Я посмотрел на профессора широко раскрытыми глазами. Он говорил о… похищении спермы?
– Вы старый извращенец, старый…
– Нет, я всего лишь разумен, – перебил меня старик. – Любовь! Сколько шума наделали вокруг нее! А на самом деле речь идет лишь об обмене некоторыми жидкостями ради обеспечения жизнеспособности человеческого рода. А всякие романтики и мечтатели наделали невероятно много шума вокруг этого понятия, но на самом деле речь идет лишь о том, что выделяется несколько гормонов. Немного биохимии. Вот и все волшебство. Это все так закономерно. Я же свел даже твоих дедушку и бабушку. Представь себе класс, где учитель совершенно несправедливо поступил с одним мальчиком и одной девочкой, потому что он по какой‑то причине их недолюбливает, Оба то и дело получают наказание, их оставляют вдвоем после уроков, им приходится сидеть друг с другом наедине… – Зэнгер коварно ухмыльнулся. – Наличие общего врага объединяет. Они сходятся поближе. Ну и немного биохимии… Вот и вся любовь.
– Вы… вы разводили нас, как морских свинок, – потеряв самообладание, запинаясь, простонала Элен.
– Именно так, – старик кивнул. – Ты ребенок третьего поколения. Это и было настоящей целью школы, располагавшейся в этой крепости. Вывести вас. Позаботиться о том, чтобы носители ценных наследственных признаков, содержащих особенную духовную одаренность, спаривались между собой. За долгое время было множество выкидышей и неудачных детей. Несколько ваших родственников вы, вероятно, видели в анатомической коллекции. К нашей досаде, у людей очень длительный период воспроизводства, и с начала нашего проекта наших подопытных становилось все меньше и меньше. А после несчастного случая с Мириам нам вообще пришлось закрыть школу и лаборатории. Но то, что поначалу выглядело как проклятие, со временем оказалось очень полезным. Мы изменили вектор наших научных исследований. Четвертое поколение выпало из исследований, потому что вас разобрали по разным школам. И хотя вы были в возрасте, годном для воспроизведения потомства, мы не могли на вас влиять. Кроме того, шесть испытуемых могли дать нам единовременно лишь троих детей. А этого слишком мало, чтобы продолжить в будущем полноценные исследования. И поэтому мы приняли решение разрешить эту проблему, так сказать, на корню. – Он снова улыбнулся. – Уже при рождении у каждой женщины имеются все яйцеклетки, которые созреют у нее в процессе жизни. Мы разработали метод, который позволяет нам ускорить созревание этих яйцеклеток. Поэтому мы провели операции у Юдифи, Марии и Элен. Нам нужно было сохранить их яйцеклетки. Четвертое поколение не ограничится тремя детьми, мы сможем получить сотни детей. Этого достаточно, чтобы заложить основу нового человеческого вида.
– Вы сумасшедший, – растерянно вымолвил я. Я отказывался верить в то, что рассказывал нам тут Зэнгер. – Да это же…
– Безнравственно? – Зэнгер сморщил нос и решительно помотал головой. – Напротив. Я думаю только о конечной цели. Впрочем, в нашем мире есть такие нищенские кварталы, где живут миллионы женщин, которые не станут сомневаться и за жалкие пять тысяч долларов выносят оплодотворенную яйцеклетку. И есть достаточно государств, где нет почти никакого государственного контроля при открытии элитных школ, к тому же если они доступны для детей их собственных элит. Четвертое поколение станет поколением, которое навсегда изменит историю человечества. И поэтому ты имеешь все основания гордиться, Франк. Большинство из них благодаря твоему пожертвованию генетического материала, твоим сперматозоидам, которые мы получили из твоих яичек, будут твоими сыновьями и дочерьми. Благодаря этому они будут наделены твоими сверхъестественными способностями. После электрошока, пока ты был без сознания, мы еще раз провели электроэнцефалографическое исследование твоего мозга. В течение этой ночи в твоем мозгу произошли примечательные изменения. Та опухоль, которая образовывалась до сих пор у всех испытуемых, у тебя в мозгу оказалась не раковой. Во всяком случае, не такой вид рака, который был известен медицине до сих пор. За эту ночь опухоль значительно выросла, но затем случилось нечто совершенно необъяснимое: твой мозг самостоятельно рассосал эту опухоль. Она… полностью исчезла. Я даже не могу подобрать для этого подходящие слова. Чтобы уточнить все подробности, следовало бы препарировать твой мозг. И результаты этого могли бы стать медицинской сенсацией. Но этого не случится.
Говоря последнюю фразу, Зэнгер производил такое впечатление, что он чувствует личное сожаление, что лишний раз доказывало для меня, что он абсолютно безумен. Этот эгоистичный, дряхлый старик практически упрекал меня в том, что я не спешу предоставить ему свой мозг для того, чтобы он нарезал его ломтями!
– Франк! – голос Элен прозвучал пронзительно. – Часы! – сказала она. – Здесь что‑то не так!
Я бросил быстрый взгляд на мелькавшие цифры: 7:36, 7:35, 7:34…
Зэнгер коротко засмеялся.
– К моему большому сожалению, никто уже не сможет исследовать твой мозг, – заявил он. – Крепость и все наши сооружения заминированы огромным количеством взрывчатки. Так как смысл моих исследований никто не оценил, я бы не хотел, чтобы весь этот комплекс когда‑либо попал в чужие руки. Когда ты вынудил санитара Рудольфа убить своего напарника, а Юдифь тоже погибла, я приказал ликвидировать комплекс. Яйцеклетки и сперму разделили на части. У нас есть в разных местах много маленьких лабораторий. В конце недели мы оплодотворим первых суррогатных матерей.
Я поднял винтовку. Это проклятое чудовище! Я разнесу его больной мозг на тысячи мелких осколков, я…
Раздался короткий скрежет разбитого стекла. Зэнгер широко улыбнулся.
– Маленькая стеклянная ампула цианистого калия, – произнес он. – Мне очень не хотелось, чтобы ты положил конец моей жизни. Моей последней задачей было задерживать тебя здесь как можно дольше. Ты… – Старик скорчился в судорогах. – Ты уже не успеешь покинуть комплекс…
Все еще улыбаясь, он опустил голову на стол и обмяк. Его безжизненная голова с тупым звуком ударилась о столешницу. Я схватил Элен за руку.
– Пошли! – вскричал я.
Моя рыжеволосая спутница с сожалением покачала головой.
– Я больше не могу… Мой живот… – простонала она. – Ты должен…
Я не дал ей договорить, а просто схватил ее и потащил прочь из этого кабинета. У нас не было времени на споры. Мы кинулись наверх по коридору, пока не достигли лестничной клетки. К моему облегчению, за стальной дверью действительно находилась лестница. Серые бетонные ступени, казалось, поднимаются до самого неба. Тихо выругавшись, я начал подниматься и просто тащил Элен за собой. Рыжеволосая докторша жалобно стонала и крепко прижимала левую руку к животу, как будто боялась, что ее внутренности могут вывалиться из свежей раны наружу, если она отпустит руку. Наверное, именно так она себя и чувствовала, и, если дьяволу это угодно, подумал я как законченный медик‑циник, именно это и может произойти. Сколько еще времени было в нашем распоряжении? Казалось, лестница не имеет конца. Мы миновали еще одну стальную дверь. Я не стал ее открывать, потому что, если верить табличке возле нее, до верха нам оставалось еще не менее четырех этажей.
Спотыкаясь, мы устремились наверх. Через три лестничных пролета нам встретилась еще одна дверь, которая была в отличие от всех остальных покрашена желтым лаком. ПГ – было написано на табличке возле нее. Подземный гараж?
Я открыл дверь. Там действительно находился парковочный уровень. Тут тоже было только аварийное освещение. Не считая двух маленьких автомобилей для развозки мелкого груза, парковка была пуста.
– Мы погибли! – задыхаясь, выдохнула Элен. – В любую секунду все здесь взорвется.
Я бросился к ближайшему автомобилю и разбил прикладом стекло на водительской двери. Протянув в окно руку, я нащупал ручку, не замечая, как разбитое оконное стекло больно врезалось в предплечье. Наконец в замке звякнуло и я открыл вторую дверь.
– Садись немедленно! – рявкнул я.
– У нас нет ключей зажигания, – ответила Элен, но повиновалась с выражением покорности на лице.
Я обежал автомобиль, быстро открыл водительскую дверь и схватился за провода под рулем, чтобы дернуть за них.
– Иногда грешки молодости выручают нас, – ответил я и совместил проводки.
Сверкнули голубые искорки, и автомобиль завелся. С чувством облегчения я откинулся на водительское сиденье и нажал на педаль газа. Фары автомобиля пронзили темноту. Где‑то далеко внизу нас послышались первые раскаты грома.
Завизжали покрышки, и автомобиль ринулся наверх по широкой спирали. Мне приходилось сдерживать скорость, чтобы не вмазаться в бетонные стены, что давалось мне нелегко, потому что даже в автомобиле мы отчетливо чувствовали, как дрожал пол под нами. С потолка посыпалась бетонная пыль. Снова раздался взрыв – на этот раз ближе и сильнее.
Дорогу нам преградил выкрашенный в желто‑черную полоску шлагбаум. Я выжал педаль газа до упора, и автомобиль рванулся вперед. С треском шлагбаум отлетел в сторону.
Яркий свет солнечного летнего дня ударил меня по глазам. На короткий миг все исчезло у меня перед глазами, ослепленный, я с трудом удерживал автомобиль на прямой дороге. Я уже не мог сбавить скорость. На автомобиль градом валились каменные обломки, а сзади нас раздался оглушительный взрыв. Наш автомобиль подхватила ударная волна, словно огромный тяжелый молот. Вспыхнули искры, когда автомобиль зацепил своим водительским боком за бетонную стену.
Асфальтированная дорога привела нас к въезду на территорию фирмы, закрытую огромными раздвижными воротами. Здесь нам не проехать! Автомобиль не сможет протаранить эти ворота, а я был слишком слаб, чтобы перелезть через них, не говоря уже об Элен. Я резко вывернул руль. Трясясь, мы выскочили на аккуратно выстроенный на японский манер парк или садик с широкими дорожками, посыпанными гравием, как раз в тот момент, когда в зеркало переднего вида врезался огромный кусок бетона, пролетел между нами и приземлился на заднем сиденье. Элен вскрикнула, и в ее голосе прозвучал не только ужас, но и сильная боль. Уголком глаза я увидел, что бетонный снаряд оцарапал ее. Ее левое плечо превратилось в кровоточащий кусок мяса, но она была жива, и мне следовало позаботиться о том, чтобы так оставалось и впредь.
Вокруг нас падали бетонные куски, словно гранатный огонь, клубы дыма окутывали чудесный парк. Над старой крепостью; стоял столб дыма. Как в замедленной съемке сторожевая башня наклонилась в сторону и затем обрушилась все сметающей лавиной вниз.
Да, Зэнгер основательно подготовился, ожесточенно думал; я, двигаясь по широкой дороге в направлении деревни. Ни от крепости, ни от его лабораторий не останется и следа. Все будет уничтожено или погребено под тоннами камня и бетона. Если кто‑нибудь попытается разобрать весь этот мусор, это будет стоить целого состояния. Никто не станет предпринимать; столько усилий. Возьмут и выдумают какую‑нибудь историю, распространят ее в печати. Ну, например, что взорвался старый склад боеприпасов времен войны. Соратники Зэнгера сделают все возможное, чтобы никто никогда не узнал о том, что происходило в крепости.
И где‑то – может быть, даже и недалеко отсюда – уже сегодня ночью будут оплодотворены первые яйцеклетки. Четвертое поколение. Оно изменит мир. И большинство людей; даже этого не заметят. Напротив: мир станет лучше, не будет больше войн. И им не понадобится много времени, чтобы изменить мир. Ну не слишком много. Еще тридцать или сорок лет, и уже никто не сможет с уверенностью судить о том, по собственной ли воле он принимает свои решения. Но даже и этого никто не заметит. Кто будет задаваться вопросами, если на виду у всех во время публичной речи диктатор покончил с собой? Внешне это все будет выглядеть так, как будто мир становится все совершеннее, как будто действительно побеждает разум.
Я взглянул в зеркало заднего вида. Нас с Элен будут считать погибшими. Мы не сможем обратиться в газеты. Нам никто не поверит! Нам придется уйти в подполье, чтобы помешать установлению этого кажущегося совершенным мира. Мы все начнем сначала. У Зэнгера остались какие‑то последователи. Это будет первый шаг.
Я сделаю все, чтобы этот несовершенный мир остался таким, каков он есть, поклялся я.